Отведя душу подобным образом, Андрей нехотя отходил от окна, падал в низкое кресло, дергал шнурок торшера и раскрывал том Франкла. Сборник научных статей был издан с изяществом, какое могло бы польстить самому Шекспиру. Упражняясь в переводе, Андрей за месяц дошел всего лишь до тридцать восьмой страницы. «В чем же состоит оно, пресловутое „единство человека“? Где мы легче найдем его? — будто в яви стучался Андрею в душу знаменитый профессор психотерапии. — Там, где человек, подобно старому кувшину, весь расколот щелями и трещинами, то бишь „качественными скачками“…»
«Да, должно быть, старею», — сокрушенно думал Андрей, сам себе стараясь хоть чем-нибудь объяснить ту безмерную глубину досады, какую ему доводилось испытывать всякий раз даже при случайном взгляде на ускользающую из дома девушку. Будто ускользала не Мари, а какая-то своенравная, затаенная и несформулированная мечта — о домашнем очаге и о самом заурядном быте, где нет ни погонь, ни выстрелов.
В доме Лоуренса Монда — при всем радушии хозяина и ненавязчивости комфорта — он все чаще и чаще чувствовал себя неловко, будто опытный стайер, который бесконечно долго сидит на старте. Долгое время сам себе он не мог сказать — в чем тут дело? Деятельный от природы, склонный к бродяжьей жизни, он попал вдруг в какую-то непонятную обстановку, почти курортную. Внешне все складывалось удачно: дом, работа, далеко не новый, но крепкий еще «фольксваген», счет в «Барклейзе» и… масса времени. В этой массе пустого времени, как казалось ему, и была загвоздка. Что-то вечно мешало, что-то томило его ночами и, как ноющий зуб, заставляло порой откровенно хвататься за голову. Кто он нынче, по сути, с точки зрения обычных житейских мерок? Постоялец, турист, нахлебник? Мимолетный гость в столь почтенном и традиционно радушном английском доме? Приживальщик, застрявший в роскошном флигеле, как тот самый забавный заезжий дядюшка, от которого все в доме ждут если и не прямых чудачеств, то уж откровенных завирально-крутых историй и рассказов о бурной молодости. Про таких, как он, в России обычно говорили не зло, но с какой-то, пожалуй, неприкрыто жалостливой насмешливостью — «пристеныш»… Словом, старый кувшин, весь покрытый сеткой щелей и трещин. До единства ли тут, о котором так просто и так доступно талдычит Франкл на изящных своих страницах?.. Где ты, новый качественный скачок?
Как-то раз посреди глухой и почти бесконечной ночи Андрея будто что-то подбросило, будто в подсознании сработал какой-то особый импульс: он проснулся с бьющимся сердцем, в безотчетной тревоге, как нередко бывало в тот окаянный, почти лиходейский месяц, когда он уходил от Чарлза. Месяц злобной охоты, маскировки, расчета и дерзкой логики… Там была погоня, и была врожденная интуиция, сотни раз спасавшая его, уводившая его от фатального исхода при любой роковой случайности, ну а здесь?.. Что случилось, что может случиться — через час, через сутки, через неделю? В чем причина этой постоянной тревоги, досады, саднящей душевной боли?
Он закурил и, чуть взбив подушку, стал вспоминать свой сон. Сон был — впрочем, как всегда — беспорядочным и бессвязным, но в целом каким-то легким, почти невинным. Ему снился далекий Бостон, а точнее — не просто Бостон, а родная почти что до сладкой боли контора Хантера, будто в яви, осязаемо точно, во всех подробностях, вплоть до серебристой полоски пыли на нижней полке, слева от его собственного стола. Никому ничего он не разрешал там трогать в его отсутствие. Да и на столе все лежало в том же порядке (или в беспорядке?), как он оставил: груда папок, стопка газетных вырезок, перламутровая пепельница, календарь и подарок Моны — смешная фигурка зайца. Мона, в светлом свободном платье, с неизменной своей непокорной челкой, вполоборота сидела в удобном кресле возле компьютера и, казалось, внимательно вслушивалась во что-то, о чем толковал ей Хантер. Великолепный Дью в спортивном сером костюме, вечно ухмыляющийся и такой надежный, привычный Дью стоял посреди конторы с дымящейся чашкой кофе, и по жесту свободной руки Андрей видел, что он вынужден не просто говорить, а настойчиво убеждать в чем-то Мону, терпеливо доказывать свою мысль, отчего огромные серьезные серые глаза Моны щурились, что всегда означало одно — крайнюю степень сомнения, недоверия к детали, к какому-то факту и в конечном счете потребность ответно высказаться. Некий будничный и очень спокойный день, идущий в привычном рабочем ритме. Как немое кино, где любимые герои продолжают жить, отделенные от реальных твоих забот чуть мерцающим в темноте полотном экрана. Словом, без тебя… Без Анджея Городецки… Без веселого, злого, зубастого, безрассудного пса-охотника, чья судьба — разгребать помойки и грязь на задворках мира.