На Тихоокеанское побережье Штатов полетели телеграммы — ответа не было.
Выждав дней десять-двенадцать, сэр Элтон Бэдфул дал знать в полицию. Комиссар полиции Сэмьюэл Доулинг этот факт хорошо запомнил, но сейчас, беседуя с управляющим, он вдруг начал понимать, что какой-нибудь конкретный факт прошлого в новых обстоятельствах может быть повернут и так и этак. В самом деле — ведь тогда, год назад, на запрос комиссариата из Беркли моментально пришел ответ: молодой граф Бэдфул, блистательно сдав выпускные экзамены, покинул Штаты и вылетел в Европу, очевидно на отдых.
Что ж, это было вполне естественно.
Кстати, почти тут же комиссару Доулингу позвонил Конрад Вильтон, препротивный тип по своим манерам, но, несмотря на это, состоящий при графе Бэдфуле в должности личного секретаря. Вильтон Доулинга вполне обрадовал: можно больше не беспокоиться, «наш мальчик» дал о себе знать. Сэр Бэдфул приносит сэру Доулингу «самые сердечные извинения». На что сэр Доулинг, что само по себе естественно, тут же принес сэру Бэдфулу «самые сердечные поздравления».
И, разумеется, сразу же вычеркнул из памяти этот случай. Даже как-то не поинтересовавшись в постоянной своей замотанности и вечной служебной гонке, откуда именно дал знать о себе «наш мальчик».
Теперь же, слушая управляющего, Доулинг не просто удивился, но и задумался, узнав пусть даже и отрывочные детали прошлогоднего исчезновения молодого Бэдфула.
Дело в том, что удивление комиссара Доулинга, как в свое время и еще большее удивление графа Бэдфула, было вызвано тем, что долгожданная весточка пришла от Роберта… из какого-то селения с труднопроизносимым названием, расположенного на берегу высокогорного озера Данграюм. Очень кратко, но в то же время и убедительно Роберт сообщал, что он вынужден будет оставаться там не менее полугода — для завершения образования. В послании содержалась единственная просьба — не беспокоиться о нем.
Наведя справки, сэр Бэдфул выяснил, что озеро Данграюм находится в районе одной из самых высоких плоскостей знаменитого Тибетского нагорья, а именно на высоте четырех тысяч семисот девяноста метров.
— Что за черт! — не выдержал в этом месте рассказа Доулинг. — Будущий финансист, не сказав ни слова собственному отцу, попадает прямиком в Тибетское нагорье, продолжать образование! Чушь собачья… Он что, свихнулся?
Старый Джордан дипломатично кашлянул. Затем, в чем-то будто засомневавшись, сказал после короткой паузы:
— Нет, сэр Доулинг, этого про него не скажешь. Но все в доме поняли одно: через полгода к нам вернулся не тот сэр Роберт, которого мы знали прежде.
— Разве он не бывал здесь за все годы учебы в Штатах?
— Что вы, сэр! Все каникулы он обязательно проводил в семье. Но, как видно, что-то с ним случилось именно в последний год.
— Как он сам объяснил случившееся?
— Он никому ничего не объяснил, сэр…
— На какие средства он полгода жил в Тибете?
— К сожалению, сэр, и это осталось без объяснений. Дело в том, что из гордости граф Бэдфул даже не пытался в то время выяснить точное местонахождение сына. И по той же причине денежное содержание ему полгода не высылалось.
— Ясно, — сказал Доулинг, хотя в этот момент ему было ничего не ясно. — Не припомните ли вы, Джордан, в чем именно выражалась «странность» Роберта? Что вы имели в виду, когда сказали, что к вам вернулся не тот сэр Роберт, которого вы знали прежде?
— Понимаете, сэр… Раньше это был веселый, порою даже весьма легкомысленный человек, которому обычно свойственны все порывы и отчасти даже ветреные поступки юности. Весьма при этом общительный и энергичный — до бесшабашности… А по возвращении перед нами предстал суховатый джентльмен, очень сдержанный в своих решениях и поступках. Почти надменный. Прежде чем вам ответить, он, как правило, с минуту смотрел на вас оценивающе. Будто прикидывал при этом, стоит ли с вами вообще общаться. Нам всем казалось, что его никто и ничто не интересует, кроме двух-трех десятков книг и каких-то рукописей, которые и составляли практически весь багаж, с которым сэр Роберт прибыл с берегов этого таинственного озера Данграюм…
«Есть такое понятие — зачитался», — подумал Доулинг и тут же невольно вспомнил одну из любимых поговорок Андрея Городецкого, которую тот употреблял чаще прочих: крыша поехала…