На уроке труда (в тот день он был последним) этот засранец пробежал мимо тисков, за которыми я трудился, вытачивая напильником какую-то никому не нужную шпильку, и вставил в мою шевелюру толстый гвоздь-сотку. Я тут же встряхнул головой, но гвоздь не выпал. Хорошая шевелюра была у меня в детстве! Но тогда я этого факта не оценил.
А Венька, отбежав на безопасное расстояние, уже орал на всю мастерскую:
— Смотрите! Негр Тумба-юмба выменял у белых людей гвоздь! Сейчас он вставит его себе в нос и спляшет танец носорога!
За время, пока утихал хохот одноклассников, я успел сделать следующее: вытащил из шевелюры гвоздь, запустил им в Веньку (последний ловко от него уклонился) и достал из своего анекдотного арсенала фольклорный персонаж, занимающий положение, достойное месту негра, которым меня только что обозвали.
Набрав в легкие побольше воздуха, я рявкнул:
— А ты — еврей проклятый!
Стало необычайно тихо. И в этой звуковой пустоте еще тише прозвучал голос Веньки:
— Ну и дурак же ты…
Он резко сник, развернулся и вышел из мастерской. А помещение вдруг как по команде взорвалось всякими скобяными звуками! Одноклассники повернулись к своим тискам и принялись усердно наяривать напильниками различные железяки. Лопатки у них двигались в такт усилиям рук, производящих советскую учебную продукцию. И только Борька Левицкий ничего не делал.
Он стоял напротив, опустив руки с зажатыми в них зубилом и молотком, и во все свои круглые глаза глядел на меня так, будто увидел впервые в жизни…
Вечером я пристал к папе и, обрисовав случившуюся ситуацию, попросил разъяснений. Для начала он сообщил мне следующее:
— Ну и дурак же ты!
Я сказал, что фразу эту уже слышал сегодня, но она совершенно не проясняет, почему меня можно обзывать негром, а Веньку евреем нельзя. Папа коротко объяснил. Я задумался. А потом решил не извиняться. Ведь я ничего такого не имел в виду! Ведь я даже не знал, что он еврей! Ведь я ни в чем не виноват! Правда, ведь? Так и не извинился.
Со временем этот случай забылся, и с Венькой у нас все было хорошо. Мы дружили, играли в футбол, шутили, смеялись и вообще — жили. А забыл ли он?
Я приношу свои извинения сейчас. Не потому что боготворю еврейский народ или меня гложет какое-то чувство вины перед ним. Нет. Я извиняюсь за обиду, нанесенную одному ребенку другим, за ошибку, сделанную просто по незнанию. И еще потому, что на Украине сейчас неспокойно и мне жаль тех, кто может оказаться беззащитным перед толпой мерзавцев, заряжающих снежки камнями.
Не имеет значения, кто пострадает: евреи, русские, поляки или венгры. Да хоть марсиане! В городе, богатом тысячелетней историей, больше нет батальона внутренних войск, составленного не из украинцев. И нет других войск, в которых раньше служили люди многих национальностей. Зато есть борцы за свободу. Дай бог, чтобы эти борцы были из числа тех, кто лепил только чистый снег. Такие люди не способны убивать детей и насиловать их матерей. Правда, ведь?
В городе до сих пор живут мои одноклассники. И пусть живут. И пусть разговаривают на нужном им языке, независимо от того, какую форму они носили раньше: синюю или коричневую.
Я не желаю никому неприятностей. Я хочу только одного — чтобы люди жили в мире, не обращая внимания на вероисповедание, национальность и политические убеждения. Такое возможно только в действительно свободной стране.
В такой стране не надо прятаться в замках, потому что никакие стены не вместят в себя большинство. Да большинству не может быть страшна кучка мерзавцев, заявившая, что в связи с глобальным потеплением снега больше не будет, и потому камни прятать уже не нужно, а надо смело бросать их в людей, говорящих на русском языке. Сначала. А кто следующий? Совсем не евреи, не поляки, не мадьяры?
Нет, в городе, где прошла лучшая часть моего детства, живет большинство, для которого снег — просто снег. Белый и пушистый. Правда, ведь?..