Кажется, они и забыли про странных людей из Александрии, что казалось совсем недавно приходили и исказили древний алфавит, возвещая о новой религии. Забыли про сожжение Аркону и погибших Святовита и других богов. Маре смеяться до исступления хочется, рвать кожу на себе и вгрызаться в чужие глотки, разрывая позвонки.
Отвратительно как коротка у богов память. Вечность и небытие высасывает все эмоции, оставляя лишь глухой стук камешков гальки на воде. Потому что ведь не они же погибли? Нет. Значит все нормально.
Ей одной неведомо, что надо праздновать. И стоит ли праздновать вообще? Буквально признают себя не способными ответить на мольбы гибнувших людей, вместо это вливая дорогое греческое вино во рты и разглагольствуя ни о чем.
Вот Лада пьяно обжимается с Перуном за углом избы, ластиться к нему как кот к сметане и жмурится довольно-довольно. Порядочно она выпила, да и Перун похоже не против этого. Он руку в волосы вплетает, сжимая пучки сухих блеклых прядей. Тошно, тошно и до отвращения больно.
Мара голову отворачивается от этого действия, кривит губы и шипит ругательства.
Кощея нигде нет в гомоне голосов, перезвоне плошек деревянных и нескончаемо льющегося вина. Да и не придет он, Морена точно знает и чувствует, как перемену осени на зиму. Он ненавидит шумные праздники и пьянство.
(Что, смешно учитывая, что каких-то несколько тысяч лет назад он был заядлым забулдыгой)
Вставать искать не хочется, продираться сквозь толпу пьяных тел хочется ещё меньше. Перегаром несет ужасно, она нос платком закрывает и морщится в отвращение немом. Полудницы кривые, изрезанные лоскутки и камешки солнца, ходят в толпе и кривят губы в усмешке, одни зубы острые видно лишь. Тоненькие, худенькие и бледные красавицы, приглашенные Перуном для развлечения.
Вот Макошь плещет под руку с Велесом рядом с заливистой свирелью молочной белью покрытых девушек Вил, что из самой глубин воды восставшие. Вот Хорс разнеженный вином и музыкой мертвой из самих глубин океанской пучины, кружится в вихре с кучкой полудниц и смеется, смеется до хрипоты счастливо и громко.
И вот, и вот и еще много-много раз вот.
Последней каплей терпения становится ускользающий облик Лады рыдающей, искаженного гневом лица Сварога и сладкий мимолетный поцелуй, что запечатлел Перун на губах Додолы. Пухленькая, маленькая и обтекаемая как сам дождь, который просят неустанно, устраивая ритуальные танцы.
Морена подрывается быстро с лавочки, будит задремавшего рядом Дажьбога. Тот тянется, пытаясь клюнуть в щеку на прощание. Пьяное дыхание обдает ее и следом летит пощечина по мужской щеке.
- Тварь.
Она разворачивается и быстро шагает прочь с вечеринки, не оборачиваясь. После смерти дрожащей пассии, Дажьбогу напрочь отшибло сознание, заволокло туманом силы и духоты. Он стал путать её с ней, временами влезая в объятия или поцелуи, сладко нашёптывая имя чужой женщины смертной.
А перед глазами образ, плачущий стоит, матери названной. В голове же смех задиристый Коляды раздается, что их с Ярило растил. Коляда нашедшей ее под сенью зимних елей, девчонку зверя, пытающеюся глотку щенку волку перегрызть.
Но Коляда ушел, превратился в черный реголит вечности, а они остались, как и остальные новые боги. Быть ей последней сукой и тварью, что не ценит мир, но терпеть произвол она не намерена. Чем в муках душевных страдать, бросится прочь стоит.
- Надоело, как же надоело все это! – во весь голос кричит она, оказавшись далеко, далеко за пределами Нави.
900 год нашей эры.
С каждым последующим поколением смертных она опускается все ниже; уходя туда, все глубже погружаясь в Навь. Дальше-дальше-дальше до самой Черной Пади, чтобы укрыться, чтобы спрятаться. Чем обширнее разрастается страна, тем бледнее Мать Сыра Земля становится. Чем громогласнее кричит Перун про чепуху о былом наследие, тем непреклоннее становится Мать Сыра Земля. Чем чаще некоторые из их пантеона уходят, становясь реголитами черными, тем ближе она к смерти.
Растворение в своей истинной стихии.
Губы трогает едва заметный смешок, стоит услышать шепотки о «Родине матери» от встречных теней и нечисти. Э, во-но как повелось, вот в кого она для них превратилась. Чуток, даже тещит её остатки человечности. Может было не все напрасно.
Древние жертвенники пали под новым временем, сжигаемые факелами ратующих людей чьи предки совсем недавно приносили мясо и хлеб старым богам. Не это ли самая древняя, гнилая кара для всего старого? Погибнуть в вездесущих кострищах, исчезнуть в вихре времен и остаться блеклым следом давно забытого величия. Историю не пишут победители, историю пишет вселенная, а у неё свои планы на всех нас, тварей дрожащих, живущих под солнцем.