Падшие, крошащиеся реголиты бывших богов похоронены в глубоких пещерах и степях сибирских, таежных. Никто из них не навещает родственников, семью, что каких-то тысячелетий назад были живы. Они эгоистичны как люди в первобытном, эгоистичном исступление забрать последнее что осталось себе.
Низко.
Как низко они пали.
А их родственники крошкой мраморной черной осыпаются в пещерах, навсегда застыв в молебне, отчаянном крике о помощи. Смотреть как умирают, разрастаясь реголитом бог отвратительно, но красиво.
Вот и вся суть их существования, отвратительные и красивые.
***
Тишина маленькой чайханы удручает, выскребывает все затаенные страхи и боли. Есть ли у них страхи, кажется да раз они прячутся в темных потаённые уголках васицу, задвинутые бамбуковой фусумой и обклеенные рисовой бумагой. Ночь слишком поздняя и вздохов, восклицаний гейш не слышно.
Или может они не хотят слышать, спрятавшись в свой тесный мирок скорлупу.
По середине комнаты футон расстелен, а на нем лежит бледней смерти Перун. Он хрипит шумно, создавая ощущение застрявшего песка в легких. Левая часть руки от кистей до плеча покрыта чернотой каменной, блеклой и напоминающей болезнь.
И больно, и горько и сделать что ни будь они не могут. Потому что не знает, что за проказа поразила его, омывая саму сущность божественную и стирая остатки личности.
Снежка, как она теперь себя называет, прижимается лбом к ее спине, кудри белые растрепались, а сама содрогается от тихих рыданий. А Яга сидит спокойно, ноги по традиционному подогнув и смотрит, смотрит на него. В груди не болит, душа не ноет, потому что всего этого нет.
Она немая свидетельница, тихая неживая кукла, порожденная Навью. Она не сострадает, она не горюет, лишь наблюдает с холодной решимостью со стороны.
- Сделай хоть что ни будь! – кричит на нее Лада, припадая коленями к полу, а голос хриплый, сухой от выплаканных слез.
Ни один мускул не дрогнул на ее лице, царственное, возвышенное и отстранённое выражение лица как у мраморных статуй греческих. Ни сочувствия, ни сострадания. Мастер скульптур умелый запечатлел навеки вечные аристократическую холодность взгляда и безразличие серых глаз, густыми ресницами обрамленный.
- Это не в моей власти.
Снежка руки тонкие протягивает, обнимает ее со спины, а ткань кимоно все намокает от её слез. Яга не шелохнулась, безразлично смотря на страдания Лады.
Это началось с начала революции назад, сначала как шутка и байка с легким смешком и надеждой в глазах что все пройдет. А потом медленно, верно скатывалось в болото, утягивало личность, эмоции и чувства, кроша в своей безобразной руке.
Какого терять себя и свою личность? Какого медленно забывать себя и прошлое, близких и родных? Для близких больно, а вот для него самого уже не так, скорее приятное забвение, смешанное с забытьем и агрессивностью.
Он ничего не вспомнит, не улыбнется ей и не обнимет крепко, крепко как прежде. Лада не понимала наказание ли это или воздаяние за грехи их. Не понимала почему именно они. Не понимала и не могла никак усвоить, уложить в своей голове.
- Пожалуйста! – она прижалась лбом к полу, руками уперлась, согнувшись в самым глубоком, уважительном поклоне. – Молю тебя помоги мне! Я уже не знаю, что мне делать!
Она захлебывалась от страданий, задыхалась от несправедливости. За что? Они же бессмертные, они же не могут умереть как простые люди! Так почему же?
Лада горбится сильнее, припадает головой к полу и взвывает упырем голодным, слезливо плачущим по крови. Закрывает руками голову, дрожит неистово и ревет, ревет нескончаемо и больно. Глотку дерут слезы, так что ничего не разобрать.
Яга элегантно встает, нежно ускользает из объятий Снежки и к Ладе подходит, смотрит презрительно на ее конвульсии страданий. Холод и лед во взгляде ее, волосы черные в пучок собраны на манер японский, а на теле ципао зеленое, дорогое. Оторвали ее от созерцания вод океанских, оторвали от смакования красоты китайского сада при дворе какого-то императора.
Не то чтобы она жаловалась, но внутренне жалела, что показала Снежке как спускаться в Навь. Разрезать ткань пространства и реальности четкими и изящными движениями и в самую глубь тьмы, чтобы до костей пробрало от страха. Вот что такое Навь, которую она охраняет. А не проходной двор для всяких слезливых девчонок!
Гори все это в коврах плетущей нити богини Живы.
Где бы старуха сейчас не была.
- Встань.
Лада замотала головой, согнувшись в три погибели, закрыв руками голову, а слезы капали на татами быстро, быстро и горько. О, как же ей отвратительно! О, как же она глупа!