- Спасибо, дорогая что выяснила для меня.
- Без проблем, - Нефтида заправила прядь волос за ухо. – Сету передал Амон, что у них все в порядке. Египет же активно сейчас откапывают, так что у нас не все плачевно.
- Это радует, - честность, почти неподдельная сквозит в ее тоне. За подругу та Мара радуется, но все остальное удручает самобытностью вечного. – Неф еще раз спасибо.
Она махнула рукой безразлично, смяла ткань перчаток сильно, больно, что аж кожа тканевая захрустела.
- Для тебя все что угодно, дорогая. Ты же знаешь для своих я все готова сделать.
На ее лице боль непроглядная тоже сквозит. И Мара понимает и принимает это как данность, как приняла данность всего остального.
Им не место в этом мире.
Сама вечность исстрогает их из себя, перемалывая через мясорубку боли и страдания. Они же все чувствует это, каждый пантеон чувствует боль остального, каждый чувствует, как умирает сосед.
Когда умирает бог — это красиво и отвратительно, и никто не хочет быть на месте несчастного. Рассыпается душа пеплом и золотистыми искрами, а тело остается изваянием лежать мертвым, без души уже. А следом рассыпается само телом, как кувшин лопается в печи слишком долго отстоявший. Лопается, оседает и растворяется в вечности.
Не все знают и не все имеют достаточную силу, чтобы задеть, добраться до хрупкого сгустка жизни души божественной что личностью и мыслями является. Но для вечности нет ничего невозможного, пока Жива плетёт полотно судьбы, они захлебываются в горечи.
В эгоистичном, человеческом исступление они хотят жить. Смешно до боли в ребрах, думать, как низко они опустились, уподобившись людям. Но все века, во все тысячелетия этот факт никто из них не замечал, предпочитая закрывать глаза и запивать-запивать-запивать горечь хмельной брагой и медом.
Вдалеке их тишины мира на две стены и потолок, она слышит звонок на урок настойчиво звенящий в третий раз. Об обязанностях никто не забывал, разрушение обождет свое.
***
Квартика трешка в одном из престижных районов Москвы. Казалось бы, большие возможности, долгожданное сожительство с любимой Еленой, но мечты имеют свойство спотыкаться о грубую реальность.
Он заваливается домой пьяный с какой-то вечеринки художников футуристов (или упорно делает вид, что не помнит), не замечает и не придает значение тишины, стоящей в холодных стенах квартиры. Стягивает пальто и на вешалку бросает, добирается до комнаты и почти сразу падает лицом на кровать. Пружины в матрасе жалобно скрипнули под его весом.
В бессознательности улавливает запах краски и ацетона. Он не помнит, что оставлял краски и ацетон открытыми, когда уходил. Настроения последние пару дней на рисование картин не был, а попросту расходовать краску не хотел.
На кресле сидит Елена с кистью в руках, а напротив нее мольберт, холст стоит и рисует, рисует исступленно что-то. Он едва нахмурился, смотря на нее, хотя что-то сказать, а обломки слов и букв в горле застряли.
- Я видела тебя, - тихо говорит она. – Видела с другой.
Стрибог издает короткий смешок и с кровати приподнимается, пытаясь сесть и рот зажимает чувствуя, как тошнота к горлу подкатывает. Только не здесь и не сейчас, только не при ней блевать на пол как мул проклятый.
- Да ну? – с улыбкой отвечает.
- Ты низкий, ты подлый мерзавец.
Он хихикает истерично за живот схватившись, чувствуя, как нещадно бурлит в кишках. То ли погонь какую съел, то ли пить людской алкоголь не надо было. Жаль Аид в Эстонию уехал, забрал свои запасы выпивки, настоянной на реки Стикс.
Певцом заделался, и предатель не оставил ни одной бутылки ему.
А она ругать продолжает, не останавливается и пишет что-то на холсте его, одним из тех что припрятаны за шкафом на про запас. На смех поднять бы ее, лицемерку жуткую что сама ошивается с мужчинами другими, ввергая его в слепую ревность.
- Я художник милая, ругань оставь свою, - ехидство и омерзение сквозит в его интонации, голосе. – Девочкой маленькой играешь чужими сердцами, тебе ли говорить о любви ко мне?
Он спешно поднялся, покачиваясь и разразился хохотом, покидая комнатку свою. Елена вскинулась, встрепенулась вся и что-то кричала и проклинала его напоследок. Стрибог же пьяной походкой покидая квартиру, вдыхал воздух разряженный, утренний и хохотал без устали.
Вот паршивая овца!
Вот мерзавка!
Э вон чего удумала, порицать его же в том, что и сама делает!
От радости, смеха и алкоголя себя не помня принесло его на порог дома Нги. Высокая, худощавая богиня, когда-то жившая на севере. Молча и безропотно проводит она его на второй этаж домика, укладывает на кровать. Он силится вымолвить что ни будь, даже глупую шутку про то что он вернулся как гром среди ясного неба, ведь они совсем недавно виделись на вечеринке.