Как и Афродита, что играется мужскими сердцами как платьями, то примеряя, то снимая одевая новое. В это они обе похожи.
- Такова моя натура.
Но Перуна она правда любит, как и любила Сварога, как и любила всех, всех кого вспомнить не может или забыла в силу возраста событий, затерявшихся в прошлых тысячелетиях.
- О, врите больше себе или мне. Вы продажная женщина, дорогая моя, - с усмешкой тянет он.
Лада подскакивает, гнев взъярился в ней вихрем штормовым и забыла, что смертные могут услышать их:
- Да как вы смеете! Я леди, достойная уважения.
- Я не вижу в вас леди, Лада, - а в нахальном его ответе гнев, горечь супружеских лет и комплимент слились. Трудно любить ту что с другими убегает, а еще труднее знать, что жена она тебе. – Но вы можете продолжать тешить себя этим если угодно.
Встает он и ловко скрывается в толпе людей, исчезая сполохами огня и горечью от растворимого кофе. Лада подрывается встать, догнать придурка и дать пощечину, но силой останавливает себя.
Нет.
Не ее ответственность, Сварог знал, чем она занимается и раздувать его самолюбие нахальными выходками бесполезно. Он только убедится, что добился своего, задев за живое жену свою.
От местных знакомых божков знала, что он бутлегер, игрок со стажем и завсегдатай кабаков, кутежей дуэлей и публичных домов. Охали ее подружки южанки, плакали над тем что не ценит муженька своего, прозябает, деградирует он.
Она же молчала, кивая головой и улыбаясь, улыбаясь каждой из них, не в силах им что-то сказать. Не в силах сказать им правду, не в силах признаться, что по натуре такая она, такая влюбчивая и развязная.
А со Сварогом не разводится, потому что не может как бы не хотела или не мечтала, не по законам их делать это. Повязанные древней силой, принесшие жертву вечности что хмурым старцем на них взирало и прошлому, не могут просто взять и развестись.
И он знал, и она знала.
Поэтому приходилось мирится друг с другом, уживаться как-то. На расстояние, чтобы уживаемость проходила лучше, чтобы никто никакого не раздражал.
Во избежание ведра с крабами, когда один тянет другого на дно.
***
За окном бомбя, ужасно громкий взрыв разносится на многие километры вокруг. Вспышки света от зажигательных бомб озаряют ночную темноту, делая все ярче.
Страшно до одури трясущимися руками в полутьме подвального помещения, служившего бомбоубежищем зашивать, перешивать бесконечное количество уже надоевших валенок для солдат. Но это все равно нужно, нужно кровь из носа для солдат.
- Аккуратнее, - шепчет Неф, когда заметила неровный стежок у нее.
Таких же прячущихся как они обе здесь много, кто-то спит, а кто-то, накрывшись одеялом, прижавшись друг к другу вместе и шепчут рьяно то ли молитвы, то ли еще что.
- Ага.
Зима наступила нежданно, а следом за ними и бомбардировки Москвы ночные. Работа на заводе, на одном из тысячи таких же в стране, легла на женщин, детей и тех стариков кто мог еще соображать.
Она слышала, будучи княжной, привязанной к Нави как, трещит оболочка мира, как истошный крик боли поднимается из глубин Черной Пади где спрятана вся самая темная, злая нечисть.
Земля болит, земля плачет по погибшим и сражающимся, поручившимся в бомбоубежищах и помогающим раненным в госпиталях.
В каких бы глубинах Черной Пади не потонула, умерев и превратившись в реголит Мать Сыра Земля, Мара знала, что она все чувствует. Каждый из них все чувствовал, понимал и сердце внутри ныло тупой болью.
Из головы уже как-то вылетели мысли про силу, подчиняющуюся плохо и треволнения за Стрибога, что кашлять черной кровью стал. Черной, не золотой как выплавленное на печи золото крови, крови божественной.
Только бы не думать, только не зацикливаться. Ведь весточек от Кали о Перуне давно не приходило, додумывать за то чего не знала Морена не хотела.
- Еще несколько и все, - откладывая пару валенок в сторону, беря следующие говорит Неф.
Где-то они перешивали старые сапоги и валенки, снятые с убитых, где-то нашивали новые, а где-то подшивали еще сохранившиеся старые. Она судорожно вздыхает, откладывает и берет новые. Стежки плывут перед глазами, руки дрожат от усталости, а сама вздрагивает мелко каждый раз, когда бомба падают на землю, взрываются.
В такой тьме не подняться на верх к заводу, продолжать работу над заклепками для самолетов. Бомба упал недалеко от них еще в ужин, когда свет во всем здание обесточился. Остается заниматься сапогами, да валенками, пока идет массированная бомбежка.
На маленьком столике где они сидят стоит лампа небольшая масленая, зажженная в качестве хоть какого ни будь света. Рядом с ними на матрасах старых лежит семья с дочкой, родители заснули, а дочь свернувшись клубком дрожит, захлебываясь слезами. Другие люди рассредоточены по углам, кто в середине комнаты лежит.