.
1943 год.
Война изменила уклад жизни их. Деньги, лежавшие у Мары на сберкнижке, исчезли в одночасье, перестали быть нужными. Появились карточки, по которым только граммы продуктов выдавались, скудно, сухо, но хоть как ни будь.
Каждый день она благодарила возможность и судьба, того что Неф осталась с ней, не уехала. Вместе справится было как-то проще, не так бедна в эмоциональном плане казалась жизнь. Жизнь на фоне смертей и постоянных бомбардировок.
Страшно было думать о том, как захлебывается, кашляет черной кровью Стрибог, чувствующий каждый взрыв бомб ядерных. Еще страшнее представить, как обстоят дела у мужей их. Вернувшийся из Маньчжурии Ярило ведь тоже записался в добровольцы. Боже, пожалуйста помоги им всем, думала Морена.
От Яги что иногда присылала телеграммы из Нави (похоже Кот Баюн подвизался в почтальоны, видимо большое обилие железа и металла, валяющегося то тут, то там делало его ужасно голодным), что духи и нечисть бесчинствует, а дерево Рода великого пылает огнем нещадным и ничто не могло его потушить. Никакие старания Снежки, Стрибога или самой Яги.
Деньги со сберкнижки закончились еще в сорок первом, а благодаря карточкам худо-бедно удавалось жить. Большинство продуктов они жертвовали детям маленьким, которые на заводе работали вместе с ними. Они все от детей до женщин помладше и постарше делали закрылки для самолетов.
Для себя они оставляли соль, воду и парочку сухарей хлебаных, сделанных из остатков муки. Постное тесто, постный хлеб. Какие времена такая и еда.
Неф и Мара научили детей делить кусочки хлеба на маленькие шарики, класть в рот и долго, долго жевать катая во рту мякоть пока та не растворится. Кое-как получалось насытится, но чувство голода постоянного с ними было всегда.
В ужас приводили вести, что доходили до них о Ленинграде где третий год подряд идет блокада. Пришлые духи, упыри, вырвавшиеся из Нави, рассказывали очень много историй.
На пустырях возле кладбищ огромные траншеи, из которых торчали трупы. С другой стороны пустырей была целая мертвая гора тел, которые уже не помещались в траншеях и их приходилось сжигать. Когда сжигать было не вариант начинали складывать «стены»; сначала доски, потом трупы, еще доски, и еще трупы.
В расход, в питание хоть какое скудное уходило почти все что доступно было съесть. Кора деревьев, мох, жмых и отруби, и бездомные кошки да собаки. Когда не оставалось и последних, кто-то начинал есть крыс, кто-то коней и лошадей, и всякий скот деревенский. А еще страшнее были людоеды, от которых даже упыри шарахались во мраке ночи, Мара дрожала от ужаса к горлу подступал тошнотворный ком, а недавно съеденный кусок сухаря просился наружу.
К такому вечность не готовила.
Она сбежала из местных тамошних болот, когда жить перестало возможным из-за наваленной горы трупов, что просто скидывали в реку. Уже не хранили, лишь бы просто избавится от трупа.
- За людоедов принимали людей со здоровым румянцем на лице. Их делил на два вида: те, кто предпочитал свежее мясо, и пожирателей трупов. О существовании вторых догадывались по вырезанным из лежащих на улицах трупов кускам бедер, ягодиц и рук, - закончила мавка.
Неф сидит бесцельно на автомате сплетая, то расплетая грязненькую ленту, которой волосы подвязывала. В глазах зияющая пустота и боль горечи, слезы уже не шли, высохли.
В ту же секунду Морена подорвалась со стула, бежала в туалет, закрываясь и на всю квартиру тошнотворные звуки рвоты.
- Лишь бы не было войны, лишь бы вновь не повторялся этот ужас, - в полубред шептала Нефтида.
Кашлять черной кровью божественной, что должна быть золотой она начала с наступлением зимы. Когда дошли вести о смертях в лесах, снегах отрядов военных она поняла почему ее симптомы похожи на то чем «болеет» Стрибог.
Рвота смешалась с черной кровью, что на сажу больше походила. Перед глазами мир плыл, полыхал, а Морена отчаянно жмурилась, пытаясь подавить новый приступ рвоты. В желудке пусто, нечем уже блевать, но все равно проходили активные спазмы в попытке еще раз вызвать рвоту.
***
Ранее утро и едва продрав глаза, засыпав чай (с трудом назвать его можно было чаем, скорее мусорными опилками и сухими корнями деревьев) в стакан и перемешав с водой, отправляется Гильгамеш будить остальных. По лесу опадал легкий утренний туман, который через минуты десять должен был осесть.
(Конечно по минованию силы божественной Гильгамеша)