- Пытаюсь понять.
Аккуратные брови удивленно поднимаются. Василиса улыбается, переключая его внимания на ее улыбку. Скелет цепляется когтями за сердце его, рычит требовательно. Утащить, украсть и себе забрать.
Бабник, дамский угодник и просто сучий сын, который крутил шашни с женщинами. Будто и не было тысячелетий прожитых.
Кощей тушит сигарету. О, нет он не нанимался быть ублюдком, который придают жену свою, шатаясь по постелям других женщин.
Сначала милый песенки развлечения ради для местных посетителей бара. Потом лично для него. Видимо наметила слабую точку у него, углядела уязвимость одного из самых гадких бабников древних славянских сказаний. Или хотела верить в это.
- Себя.
Ей приходится отступить, когда он делает шаг к выходу. На барную стойку падают монеты со звоном.
В ее глазах непонимание мешается со страхом.
В его – по швам трещит спокойствие, а скелеты воют голодными волками.
В следующий раз они встречаются, когда Кощей тащит Гильгамеша до дома. Она смотрит-смотрит своими пронзительными глазами, а потом вызывается помочь. Он говорит о том, что это тяжело и лучше ей идти домой, но она не в какую.
Дотащив пьяного друга до дома, в котором он жил с Немезидой (где бы она не была сейчас), остался он с ней на промозглой улице.
- Так куда тебе?
Силиться найти тему разговора, силиться заполнить тишину между ними. Тишину которую ножом резать можно.
Василиса кутается в тонкое пальто кашемировое, зябко вздрагивая от холода. Внутри он десять раз успел послать нахер Гильгамеша и его идею бизнеса. Кто в России согласился бы покупать этот чертов рассыпчатый чай в банках? Никто! Никому не сдалась банка с какой-то херней внутри и с большой наценкой из-за перевозки товара.
Да и не прижился бы такой продукт на родной земле, больше по душе пакетированный чай.
Но нет дернуло его согласится и поехать, бросив все.
Кто ни будь дайте ему пачку лишних нервов и запасных мозгов. Потому что видимо думал он не тем местом, зато отзывался о себе как о бизнесмене великом всегда! Сет хренов умник из всех них.
- Домой. Я закончила свою смену, - смотрит на него. – А ты?
Ему усмехнутся нервно хочется. Чувствует все мерзавка сраная, понимает все что происходит. Или только догадывается? Эта светленькая головушка для него загадка.
- Проводить? – закономерно летит от него.
Конечно проводить обязательно надо, он же так строил из себя джентльмена. Зря старался что ли? Да и будь на ее месте Мара сделал тоже самое не задумываясь, не припирался.
- Ага.
- Тогда показывай дорогу.
Время занимает немного, идут они бок о бок тихо. Кощей боится ляпнуть лишнего в разговоре, а мысли Василисы ему не ведомы.
Темные переулки освещаются уличными лампами кое где. Люди редкие по мостовым ходят, гремя башмаками тяжелыми. Краем уха он вслушивается в разговоры. Речь английскую он понимает, как и остальные языки бегло. Божественная сила чешется на кончиках пальцев требуя выхода, желания совершить глупость какую. А ее силуэт тонкий, статный впереди него идет и отвлекает. Отвлекает зверя внутри него, зверя, который сожрать чистоту эту хочет.
Зверя, гремящего костями души его, которая давно мертва.
- Вы задумались о чем-то? - ее голос бодрый, легкий как мелодия музыки.
- Почему так решила?
Собственные тяжелые шаги отдаются звоном молотка в голове, вызывая головную боль. Нутро мутит от тошноты
- Вы молчите.
- Молчат по разным причинам.
- Какие у вас? – она оборачивается и лицом к нему идет, спиной назад. – Расскажите мне.
Губы кривит улыбка больная, ломанная и смех просится наружу. Девочка свести со свету хочет своим любопытством и глазками такими умными, серьезными.
Ей не больше двадцати семи.
Ему давно за тысячу лет.
Контраст прожитого опыта настолько огромный что почти пропасть. Длинная, грязная и сожжённая пропасть в которой больше ничего и никогда не вырастит. Подобно его Нави где выжженные земли теснятся с кусочками полуживой местности на которой стоит замок.
- Тебе не захочется знать, - и отвечает почти спокойно. – Не для твоей головки это.
- Джон! – Василиса смеется чисто, прозрачно. – Я не девочка малолетняя, чтобы не понимать.
Всегда так понятно и спокойно было представляться чужими именами, чужими фамилиями. За века привык к факту, что люди умирают в конце концов. Никому не нужно знать настоящего имени, настоящей личности. Не поймут, засмеют или пальцем у виска покрутят, сказав о дурашности.