Мы расселись по потертым креслам вокруг журнального столика, который, к слову, все еще блестел каким-то намеком на новизну красного дерева. Отец устроился рядом с Артурией, вглядываясь в нее, словно нашел давно утерянный бумажник, а я, посадив сестру к себе на колени, наблюдал за матерью, торопившейся на кухню с восклицанием: «Чайник нужно поставить». Четвертое кресло оставалось ее законным местом. Воцарилась неловкая тишина, казалось, что она дрожит от напряжения. Но, как это часто бывает в детективных историях, отец первым разбил это молчание.
— Ну, как оно, Турь? — поинтересовался он, стараясь не быть назойливым, и на какой-то короткий момент мне показалось, что он, как и я, не очень-то в восторге от ее присутствия. — Как дела в МПС? Анатолий Эрнативич по-прежнему начальник?
— Дела неплохи, если говорить обо мне, — ответила Артурия с загадочной интонацией в голосе, и вдруг, как будто специально, пристально посмотрела на нас. — А у вас? Как у ваших деток дела?
Сонечку словно прошибло электрическим током, а я невольно поморщился. Артурия вызывала во мне явную неприязнь.
— Да, вроде бы, всё в порядке, — отец слегка замялся и постучал пальцами по столу. — Дети тоже… тихонько. Нигде не шалят, ничего плохого не делают, — он как будто специально это подчеркнул. — В общем, с ними всё окей.
Он явно волновался, и это настораживало. Неужели и у него есть секреты, о которых мы не подозреваем? Возможно, не только у нас с сестрой есть что скрывать.
— Ага, мы молодцы, — выдавила Сонечка кривую улыбку, её попытка казаться спокойной выглядела жалко. — Хотя, я вот недавно поскользнулась и упала, — добавила она, пытаясь разрядить обстановку.
***
Всё это было ужасно глупо, какой-то нелепый фарс. Отец, совсем недавно расхваливавший Артурию, сидел рядом с ней, словно провинившийся школьник. Сестра, на удивление проницательная, понимала: наша тайна вот-вот раскроется. Артурия всё расскажет. Мама вернулась с подносом, полным чашек и овсяного печенья. Напряжение сгустилось, накрыв меня внезапной волной страха. Бессмысленная ярость клокотала внутри. Почему? Откуда эта необъяснимая злость?
Я погружался в бездну ярости, в безумное желание хаоса. Мои руки, словно в замедленной съёмке, искажались, превращаясь в когтистые лапы. Кожа стягивалась, обнажая мускулы, тело вытягивалось, принимая новую форму. Зубы темнели, трансформируясь в острые клыки, боль распирала челюсти. Я преобразился, был готов, переродился. И остался только он — голод — первобытный, неумолимый. Но...
— Это все иллюзия! Борись! Ты человек! Вспомни глаза сестры, нежность матери, и отца! Вспомни, кто ты!
Голос Артурии звучал в голове, как раскаленная проволока. Сознание закручивалось, трещало по швам злым, жестоким образом монстра, которым я стал. Но в этом пустой темноте, в которой я стоял на коленях, пытаясь раздавить пронизанную кислотной болью голову, пошел снег. Не холодный и сухой, как в реальности, а теплый, спасительный. Он закручивался вокруг меня, поднимал с колен выпрямляя в ровную струнку, обволакивал, как непроницаемая броня, а потом... Потом сквозь рассеивавшийся мрак проступили острые черты сосулька медальон Артурии. Он привлек моё внимание еще на улице. Он таял, капал разноцветными кристалликами льда на это черное пространство, и в том месте, где они приземлялись, появлялись очертания пола нашей гостинной. Через несколько минут сумасшедшей картины, чуть, как мне казалось меня не убившей, все прекратилось.
Голос Артурии пронзал сознание, как раскалённая игла. Мой разум трещал под тяжестью чудовищной трансформации. Но в этой кромешной тьме, где я стоял на коленях, стискивая голову, разрываемую болью, пошёл снег. Не холодный, а тёплый, ласковый. Он поднял меня, окутал, словно защитный панцирь. Затем, сквозь рассеивающийся мрак, проступили очертания медальона Артурии — тот самый, что я заметил на улице. Он таял, капая разноцветными кристаллами на чёрное пространство, постепенно создавая очертания нашей гостиной. Невероятное видение, едва не уничтожившее меня, закончилось так же внезапно, как и началось.
Я лежал на полу, в луже чего-то жёлтого и отвратительного, всё ещё содрогаясь от остаточных конвульсий. Артурия, поспешно надев медальон, отшатнулась и рухнула обратно в кресло с явным облегчением. Сонечка, мокрая от слёз, сидела рядом, нежно гладя меня по волосам. Мама, сжимая грудь, плакала, но уже успокаивалась. Отец, чьё кресло перевернулось, как от взрыва, тяжело дышал, согнувшись, как сломленный старик. Я с трудом поднялся и, шатаясь, вернулся в кресло. Голова гудела, словно колокол набатом.