Спасёт во время перемен, когда кабинеты закрыты, античные философы, нарисованные на стенах коридора, уходят — остаются лишь исчирканные изображения их лиц. Философы прячутся от шума, но мне спрятаться некуда. Я прижимаюсь к холодной обшарпанной стене, а вокруг океан. Все эти школьники, которые бегают, болтают, дерутся, списывают — это они — океан, прибивающий меня своими волнами к этой гадкой стене.
В этом океане и мои одноклассники. Один толкает другого. Тот падает на меня. А Анжелка посверкивает на него глазками, хихикает, хихикает. Тот не понимает, в чём дело. А Анжелка ему нашёптывает: «Сзади!». Тот оборачивается — за ним я. Я, не понимающая их шуток, не знающая, о чем с ними заговорить, не пробующая с ними «Ягуар» за школой. Я, которую не замечают, к которой не прикасаются. А под ним сейчас, наверно, разверзнется земля, ведь он коснулся…. Он отлетает от меня, и они с Анжелкой издают звуки, похожие не то на рычание, не то на ржание. Я смотрю на их распахнутые рты. На неровных, местами черных от кариеса зубах пузырится слюна. Я представляю, как она попадает в дыхательное горло. Как из этих ртов вырываются крики от приступа удушья…. И на меня обрушивается огромная снежная глыба.
14
Мы говорим, и два наших прозрачных шара, в которых мы заключены в свои миры, как дети на аттракционе на воде, начинают друг к другу приближаться. Я чувствую его запах. От него пахнет сигаретами — он курит. Дед тоже курит. Но от деда пахнет по-другому.
В запахе деда ещё более едкая, чем сигаретная, горечь крепкого, как чифир, чая, горечь солярки. Но в этой горечи и нежный, арбузный запах реки, где стоит дедов теплоход, и запах хлеба, которым дед подкармливает рыбок. И рулевой кабины, где я так любила нажимать сирену и пугать всю катерную стоянку….
А у бабушки дома много-много книг. Их покупал когда-то дед. Экономил на еде, копил. И я всё думала, чем таким сладким пропахли все эти книги? А это был запах дерева. Того старого деревянного дома, где молодые дед и бабушка жили с маленькой дочерью — моей мамой.
А от него кроме сигарет пахнет ещё жгуче-мятной жвачкой и терпкими, на спирту, духами. Эти запахи смешиваются и образуют новый, непривычный, взрослый запах. И этот запах затягивает со всей силой в какой-то чужой мир, которого я боюсь.
Бывает, идёшь по набережной, где люди, машины, киоски. Но вот выложенная плиткой дорога обрывается, и впереди только кусты, а среди них тропинка. И наверняка, там, куда она приведёт, красиво. И толпы нет, и тишина. Но, вдруг там стая бродячих собак?
Вот так же и когда стирается грань прозрачного шара, прячущего твою планету. И она становится открытой, начинает соприкасаться с другим миром, совершенно незнакомым, с совершенно чужим, новым, взрослым запахом. С одной стороны, это так манит…. С другой — может произойти всё, что угодно. И вообще, вдруг только с твоей планеты стерлась прозрачная грань шара, а с планеты другого — нет — он только сделал вид?
Но ты идёшь. Медленно идёшь по той самой тропинке, сжимая пальцы в замок. А он дотрагивается до этих скрещенных пальцев, вечно холодных, к которым не поступает кровь, разжимает своими тёплыми, похожими на паучьи лапки. Берет за руку. Притягивает к себе, сажает на колени. Укрывает огромной толстовкой, чёрной, на молнии, с тонкими белыми орнаментами, которую он носил расстёгнутой. Укрывает прямо с головой, как прячут ребенка, котенка или щенка, когда несут по улице. И я прижимаюсь к нему, чувствую его футболку, хлопковую, немного заношенную….
Нет, никакие собаки не напали. Всё хорошо. Тепло. Похоже на то, что я чувствовала, слушая музыку в телефонной справочной, или у батареи в магазине, или когда держала кошку на руках. Но всё то тепло было каким-то далёким. Появлялось и снова исчезало, как спички в руках у девочки — загорались, но тут же перегорали, и девочка снова оставалась под снегом с непокрытой головой и босая. И снова шла, и заглядывала в окна, откуда шёл яркий свет, и зажигала новые спички….
Но вот она, спичка, разгорается, согревает как чай с имбирём. Я кутаюсь в него, в его толстовку, зарываюсь так, чтобы ни миллиметра не оставалось открытым; чтобы ни просвета, ни щелочки. Ни крошечного дуновения ветра из окна, даже воздуха из комнаты, ни молекулы, ни атома этого страшного мира, этого снега.