Пламя в печи вздрогнуло, когда он швырнул туда папку. Бумага вспыхнула синим огнём — видимо, пропитана химикатами. На мгновение комната осветилась, как при вспышке гранаты. В свете мелькнули строки последнего приказа: «Лейтенант Э. Ковальски… ликвидировать до срыва…» — потом пепел взвился в трубу.
— Перевал блокирован, — Амир говорил сквозь зубы, наблюдая, как исчезают доказательства их жизни. — У «Вепря» есть дроны с ИК-камерами. Мы — кролики в прицеле.
Элина шагнула вперёд. Её пальцы впились в его рукав, ногти сквозь ткань прочертили горячие полосы на коже.
— Тогда пойдём там, где не летают их железные птицы, — она кивнула в сторону окна, за которым зубчатые пики уходили в свинцовые тучи. — Через «Хребет джиннов».
В её глазах горело не безумие, а холодный расчёт. Амир вспомнил карту, висевшую когда-то в штабе: высота 7012 метров, отвесные ледяные стены, зона смерти без кислородных баллонов. Но там не будет тепловизоров. Не будет следов.
Снаружи ветер завыл, принеся с собой металлический лязг — возможно, карабин о камень. Время дискуссий кончилось.
Он кивнул, доставая из-под койки альпинистские кошки. Ржавые зубья блеснули тускло, как клыки старых волков.
Ветер ударил в стены, завывая многослойным голосом — словно сама гора, пробудившись от векового сна, заговорила сквозь трещины в скалах: «Смерть внизу. Смерть наверху. Нет путей, есть только могила в небе». Её эхо раскатилось по ущелью, срывая снежные шапки с пиков, но Амир уже не слышал предостережений.
Они стояли над картой, разложенной на ящике из-под патронов. Пожелтевшая бумага шелестела, как кожа древней рептилии. Надписи времён советского вторжения поблёкли, но чья-то рука вывела красным маркером у самого края: «Здесь живут джинны». Ниже — детский рисунок: рогатое существо с кинжалом в руке, пожирающее солнце.
— Собирайся, — Амир провёл пальцем по зигзагу, которого не было на карте. — Там, за ледопадом, есть расселина. Дроны не берут высоту выше шести тысяч.
Элина уже натягивала рюкзак, её движения были резкими, почти яростными. Лицо, освещённое коптилкой, напоминало маску: скулы резко очерчены, губы сжаты в нить, глаза — два уголька в пепле. Не надежда, а ярость выжженной души светилась в них — та, что предпочитает сгореть ярким факелом, чтобы хоть на миг ослепить тьму.
Он хотел сказать, что в ледопаде нет воздуха. Что даже с кошками и верёвками шанс — один к ста. Что их тела останутся там навеки, вмёрзшие в лёд как предупреждение следующим безумцам. Но она уже вышла в ночь, не оглядываясь.
Снег за окном перестал быть нейтральным. Каждая хлопья несла в себе оттенок предательства — белизна ООН, синева «Вепря», пепельная глубина ущелий. Теперь это был цвет последнего выбора: не между правдой и ложью, а между видами смерти — тихой, как удушье под лавиной, или яростной, как падение в бездну с горящим факелом в руке.
Амир потушил коптилку. В последний момент свет выхватил из темноты фотографию на стене — Фарид с мячом, мать за швейной машинкой, отец с книгой. Все они уже стали пеплом.
— Идём, — сказал он пустоте, следуя за рыжим отсветом её волос в снежной мгле.
Горы молчали. Только ветер нёс с вершин запах озонованного льда — предвестник бури, которая сотрёт даже память об их восхождении.
Карта хрустнула в его руках, словная хрупкий лед. Амир протянул её Элине, стараясь не смотреть в глаза — боялся увидеть там отражение собственной трусости. Линии тропы дрожали на бумаге, как его пальцы, когда он отмечал маршрут прошлой ночью при свете коптилки.
— Через перевал — две долины, — голос его сорвался, выдавив слова сквозь ком в горле. — Там патруль.… Скажешь, что бежишь от талибов. Возьмёшь мой пистолет — пригрози…
Бумага затрепетала в её руках. На мгновение ему показалось — согласится. Но Элина резко дёрнула запястьями. Сухой трек разрыва смешался со скрипом её зубов. Половина карты упала к её ногам, вторая — в печь, где мгновенно свернулась, как живое существо в агонии.
— Нет.
Он вскинул голову. Её лицо было бледнее лунного света в щели окна, но глаза горели адским пламенем. Рука вцепилась в его ладонь с силой, от которой хрустнули кости — не боль, а вызов.