— Ты не понял тогда и не поймёшь сейчас? — её дыхание пахло чабрецом и горечью невыплаканных слёз. — Моя смерть — ещё одна пыль в их отчётах. Наша — искра в пороховой бочке.
— Они сделают из тебя игрушку! — выдохнул он, впервые за годы, чувствуя слёзы на щеках. — Сломают кости, чтобы узнать, где я…
Её пальцы впились в его затылок, притянув лоб к впадине между ключиц. Запах чечевицы из её свитера смешался с дымом догорающей карты — аромат последнего ужина на краю бездны.
— Тогда пусть услышат, как ломаются кости в унисон, — прошептала она в его волосы.
Снаружи загрохотало — сорвавшаяся лавина или двигатель бронемашины. Амир вжался в неё, вдыхая боль как наркотик. Вспомнил отца, читавшего суры о милосердии, пока мать шила саван для Фарида. Теперь понял: Бог давно покинул эти горы, оставив вместо себя вьюгу, в чьём рёве слышался хохот джиннов.
— Да будет пламя, — прошептал он в её кожу, чувствуя, как дрожь двух тел сливается в единую вибрацию.
Элина выдохнула смесь смеха и рыдания. Её пальцы вычертили на его спине узор — может, руну, может, детский рисунок солнца. Снег за окном внезапно вспыхнул белизной, отражая первый луч рассвета. Амир зажмурился: если ангелы существуют, их слёзы сейчас растают на их лицах, смешавшись со слезами человеческими. Последняя иллюзия перед прыжком в бездну.
Глава 3. Красное, на белом.
Они ушли под покровом ночи, когда небо, чёрное и тяжёлое, будто крыло гигантской птицы, придавило горы к земле. Луна висела над ущельем, вырезанная изо льда, её бледный свет пронзал тьму, как лезвие. Снег под ногами искрился миллиардами алмазных осколков, превращая землю в зеркальную пустыню. Каждый шаг Амира глушился хрустящим покровом — казалось, сама земля шептала: «Тише, тише, они услышат». За спиной Элина спотыкалась о камни, скрытые под белой пеленой. Её дыхание рвалось наружу короткими, рваными клубами, таявшими в воздухе, словно призрачные цветы. Она не стонала, но Амир чувствовал, как её пальцы впиваются в его куртку, цепляясь за грубую ткань с такой силой, что суставы побелели. Каждое её движение говорило больше слов — это был якорь, брошенный в бурю, последняя попытка удержаться в мире, где не осталось опор.
Холод обжигал лёгкие, как вдыхаемый спирт. Воздух пах звёздной пылью и горечью вымерзшей полыни. Амир шёл первым, пробивая путь сквозь снежную целину, ноги утопали по колено, будто горы пытались схватить их за щиколотки и утащить вглубь. За каждым шагом оставалась тёмная яма, мгновенно заполняемая белизной — словно пустыня пожирала следы, стирая память об их существовании.
Элина шла следом, её тень, искажённая лунным светом, плясала на снегу, как марионетка с оборванными нитями. Иногда она замедлялась, прижимая руку к груди, где под слоями одежды прятался старый шрам — напоминание о другой войне, другом побеге. Амир видел, как её губы шевелятся, повторяя что-то беззвучно — может, молитву, может, проклятие. Но звуков не было. Только ветер, свистящий в скалах, да скрип снега под сапогами.
Они достигли каменной гряды, где ущелье сужалось, сжимаясь в ледяной горловине. Амир обернулся, чтобы помочь ей подняться на валун, и в лунном свете поймал её взгляд. Её глаза, обычно яркие, как осенние листья, теперь казались выцветшими — два серых озера, затянутых тонким льдом. В них не было страха. Была усталость, глубже, чем сама ночь.
— Дальше… легче, — соврал он, протягивая руку.
Она кивнула, не веря, но приняла помощь. Её ладонь в шершавой перчатке дрожала, как птица с подбитым крылом.
Где-то внизу, за спиной, завыл ветер — протяжно, как плач ребёнка. Амир напрягся, вглядываясь в темноту. Снег внезапно ожил: миллионы искр закружились в безумном танце, ослепляя, сбивая с пути. Он потянулся к ней, чтобы не потерять в этой сверкающей метели, но Элина уже шагнула вперёд, в белизну. Её силуэт растворился в свете, оставив только алый шлейф шарфа — как кровавый мазок на чистом холсте.
Они шли дальше, два призрака в ледяном аду, где даже время замерло. Луна наблюдала сверху, холодная и равнодушная, пока снег медленно хоронил их надежды под бесконечным саваном.
Перевал встретил их ледяным дыханием. Воздух гудел, как разгневанное божество, выдыхая порывы ветра, что впивались в кожу острыми кристаллами льда. Каждая скала, каждый камень здесь дышал холодом, источал его сквозь трещины, будто сам горный хребет был гигантской гробницей, запечатанной на тысячелетия. Ветер нырял меж утёсов, выл, скорбящим призраком, потерявшим путь между мирами. Его голос переливался от низкого гула до пронзительного визга, словно он пытался вырвать из них признание — зачем пришли, зачем нарушили покой вечного безмолвия?