Горы встретили Амира ледяным ветром. Отряд, в который он пришёл, ютился в пещере над ущельем. Ледяной ветер резал лицо, словно нож, затачиваемый на рассвете. Амир поднял воротник потрёпанной куртки, но холод пробирался глубже — в кости, в грудь, в те места, где когда-то жило тепло. Тропа вилась по краю пропасти, и каждый шаг отзывался болью в раненой ноге. Где-то внизу, в чёрной бездне ущелья, шелестел пересохший ручей, будто шептал проклятия на языке, которого Амир не понимал.
Отряд ютился в пещере, которая больше походила на рану в теле горы. Каменные стены её были влажными от конденсата, а воздух пахнул гарью, потом и железом — запахом нестиранных бинтов и нечищеных стволов. Командир, сидя у входа на ящике из-под патронов, водил зазубренным лезвием ножа по карте. Шрамы на его лице — глубокие, неровные, будто русла рек, высохших в один скверный день — багровели в свете коптилки.
— Вернём землю тем, у кого её отняли, — говорил он, и его голос, хриплый от постоянного крика, звучал как скрежет камней. Нож вонзался в карту, прокалывая Кабул, Кандагар, Мазари-Шариф. — Они думают, что могут стереть нас? Мы — пыль этих дорог. Мы войдём им в глотки.
Амир верил. Ему нужно было верить, потому что иначе — зачем он здесь? Зачем оставил могилы родителей, развалины дома, тень брата, который так и остался мальчишкой с мячом? Он стрелял, целясь в силуэты за дюнами, взрывал мосты, которые сам же когда-то переходил с отцом, рыл окопы в земле, пахнущей, как ему казалось, кровью Фарида.
А по ночам, когда костёр трещал, пожирая ветки терновника, Амир смотрел в пламя и вспоминал. Отец, стирающий пыль с книг, его тихий голос: «Душа Афганистана — не в победах, Амир. Она — в земле, что помнит наши шаги».
Теперь земля была чужой. Долины внизу, где когда-то алели гранатовые сады, лежали под слоем пепла. Амир всматривался в темноту, пытаясь разглядеть в ней хоть отблеск того, что было раньше.
— Она здесь, под пеплом, — шептал он, сжимая в кулаке горсть земли.
Но пепел был мёртв, и душа Афганистана молчала.
Утро в кишлаке началось с пыли. Она поднималась из-под сапог, оседала на ресницах, скрипела на зубах. Командир шёл первым, его тень, длинная и кривая, тянулась по высохшей земле, как трещина.
— Здесь, — бросил он через плечо, — как крысы в норах. Выкурим.
Дома из глины и соломы прижимались друг к другу, будто пытаясь спрятаться. В одном из дворов Амир увидел мальчика. Лет семи, не больше. Чёрные кудри, как у Фарида, взъерошенные, будто их только что трепал ветер. Он прижимал к груди белую курицу — птица билась в его руках, вырывая перья. Глаза мальчика, широкие, тёмные, смотрели прямо на Амира. Не с страхом. С вопросом.
Из тени вышел старик. Его руки, похожие на корни старого дерева, дрожали в немом жесте мольбы.
— Нет, нет, мы не... — начал он, но командир уже поднял автомат.
— Бей!
Первый выстрел ударил в тишину, как молоток по стеклу. Старик рухнул на колени, потом на бок. Второй — и его тело дёрнулось, будто по нему пробежала судорога.
Кровь. Её было мало. Она сочилась из-под спины, смешивалась с пылью, превращаясь в грязные комки. Курица вырвалась, захлопала крыльями, взметая перья. На мгновение она замерла на покосившейся крыше, белая на фоне синего неба, потом исчезла за гребнем.
Мальчик не плакал. Он стоял, сжимая пустые руки, глядя на кровь, на Амира, на командира, который уже поворачивался к следующему дому.
Амир не стрелял. Он стоял, и винтовка в его руках вдруг стала чужой, тяжёлой, как труп. В голове стучало: «Нет правых. Нет виноватых. Есть только мясо, и жернов, который перемалывает его в фарш».
Где-то за спиной завыла женщина. Потом ещё один выстрел. Потом — крик чайки, хотя до моря здесь было сотни километров.
Война не выбирала. Она пожирала всех подряд: стариков, детей, кур, случайно уцелевших в этом аду. Как огонь, которому всё равно, что гореть — сухая трава или детская колыбель.
Война, в которую оказался, втянут Амир, представляла собой кровавый хаос продолжения Афганистана конца 1990-х. Это было время, когда страна, уже измученная советской оккупацией и междоусобной резней, погружалась в новый виток насилия. Отряд, к которому примкнул Амир, принадлежал к одной из многочисленных враждующих группировок моджахедов - вчерашних "борцов за свободу", превратившихся в полевых командиров с сомнительными идеалами.