На окраине, среди глинобитных домов с проваленными крышами, располагался опорный пункт отряда, который называл себя "Сафины Свободы".
Их командир, бородатый мужчина по имени Рахим, говорил пламенные речи перед боем:
— Мы не бандиты и не марионетки! — его хриплый голос разносился по двору, где сидели бойцы, чистя оружие. — Когда закончится война, наши дети будут учиться в школах, а не рыть окопы!
Амир слушал, и в его груди что-то отзывалось — давно забытое чувство, похожее на надежду.
Он присоединился к ним не из-за денег или славы. Просто в тот день, когда он брел по дороге, изможденный и голодный, они подобрали его, накормили пловом и дали чаю с кардамоном. Не как наемнику, а как человеку.
Первые месяцы он верил, что сражается за что-то правое. Они освобождали деревни от банд мародеров, защищали караваны с продовольствием. Иногда Рахим даже разрешал местным старейшинам судить преступников по обычаю, а не расстреливать на месте.
Но постепенно Амир начал замечать трещины в этом идеализме.
Один из бойцов, Шерзад, хвастался, как повесил пленного талиба на дереве и оставил умирать три дня.
— Он все равно был обречен, — смеялся Шерзад, попивая зеленый чай. — Мы просто ускорили процесс.
А потом был тот кишлак.
— Здесь укрываются предатели, — сказал Рахим, указывая на дымящиеся трубы. — Они продают нас талибам за патроны.
Амир вошел первым. В доме он нашел только старуху и двух детей.
— Где мужчины? — кричал Шерзад, тыча стволом в лицо мальчику.
— Ушли… в горы… пасти овец… — старуха дрожала, прижимая к себе девочку.
Рахим приказал сжечь дома.
— Пусть знают, что помогать врагу — смерть.
Амир стоял и смотрел, как пламя пожирает глиняные стены. В тот момент он понял: свобода, за которую они сражались, давно превратилась в жестокость.
Но уйти было некуда.
До тех пор, пока он не встретил Элину.
Там, на блокпосту у въезда в город, он впервые увидел её. Амир остановился, не отрывая взгляда. Он знал всех, кто работал с ООН, но ее раньше не видел.
Пыль висела в воздухе густым маревом, смешиваясь с пороховой гарью и едким потом. Элина не чувствовала, как острые камни впиваются в колени сквозь тонкую ткань брюк — её внимание целиком принадлежало ране. Итальянский солдат, мальчишка лет двадцати с тремя дырками в камуфляже, судорожно хватал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Его нога ниже колена была превращена в кровавое месиво — осколок мины вырвал кусок икры, обнажив белесые волокна мышц.
Она работала быстро, почти механически: бинт, пропитанный кровью, скользил в пальцах, но не выпадал. Раз — обернула вокруг бедра, два — затянула узел, три — прижала пакет с гемостатиком к зияющей ране. Солдат застонал, его ногти впились в землю, вырывая клочья сухой травы.
— Держись, скоро вертолёт, — сказала Элина, голос ровный, будто она читала лекцию, а не кричала над телом под обстрелом.
Солдат не понимал слов, но понимал тон — тот особый сплав уверенности и спокойствия, что бывает только у тех, кто слишком часто видел смерть. Он кивнул, закусил ремешок от каски, и его глаза — васильковые, неестественно яркие на фоне землистого лица — нашли её янтарные. В них читался вопрос: «Я умру?»
Элина не ответила. Вместо этого снова надавила на рану, чувствуя, как тёплая кровь сочится сквозь бинты. Где-то рядом рванула граната — осколки звякнули по броне джипа. Она даже не вздрогнула.
— Ещё три минуты, — пробормотала она себе под нос, — только бы не задела артерию...
Её коса, выбившаяся из-под платка, касалась руки солдата, и он, бредя от боли, вдруг подумал, что это самое мягкое, что он чувствовал за все восемь месяцев в этом аду.
Амир замер, будто наткнулся на чудо посреди этого ада. Ветер трепал концы её платка, и рыжие пряди выбивались наружу, вспыхивая в косых лучах солнца, как языки живого пламени. Они казались неестественно яркими на фоне выцветшего хаки военной формы, грязного песка и тусклого металла оружия.