— Ты не один, — прошептала она, и эти слова растаяли в его груди, как снег на раскалённом металле.
Их единение не было страстью — это был бунт. Против смерти, что дышала за стенами. Против тишины, что съедала их по кускам. В рывках тел, в сплетении пальцев, в приглушённых стонах они искали подтверждение: мы живы, мы здесь, мы не призраки.
После, когда дрожь сменилась истома, они лежали, прислушиваясь к биению сердец. Элина провела пальцем по его ладони — там, где когда-то лежало зёрнышко кардамона.
— Это не спасёт нас, — сказала она, но улыбка тронула её губы.
— Но это спасёт сейчас, — он притянул её к себе, и они заснули, сплетённые в клубок из кожи, дыхания и забытых слов.
Утром всё вернулось на круги своя: лёд, чечевица, чай. Но теперь между ними висело невысказанное знание — даже в аду можно найти кусочек неба, если держаться за него обеими руками.
Снег стучал в заиндевевшее окно крошечными кулачками, пытаясь пробраться внутрь. Элина сидела, поджав ноги, её отражение в стекле дрожало, смешиваясь с белой круговертью за ним. Ущелье исчезло — остался только белый тоннель, где ветер выл, как потерянная душа.
— В Риге снег не такой, — сказала она, и слова повисли в воздухе, как пар от чая.
Амир не шевелился. Он сидел у печи, чистя нож о кусок кожи — движения размеренные, как дыхание спящего зверя. Ждать — единственное, в чём он стал мастером. Ждать засады в ущельях. Ждать, пока рана начнёт гноиться. Ждать, когда она заговорит.
— Какой он? — спросил он, не поднимая глаз.
Элина прижала ладонь к стеклу. Иней под её пальцами растаял, обнажив полосу прозрачности — будто разрыв в завесе между мирами.
— Мягкий. Детский, — голос её дрогнул, словно она говорила о существе, которого больше нет. — Падает медленно, как пух из разорванной подушки. Ложится на ресницы, и ты смеёшься, потому что щекотно. А здесь…
За окном ветер подхватил снежный вихрь, швырнув его в скалу.
— Здесь он хрустит под ногами. Как кости.
Нож в руках Амира замер. Он поднял глаза, увидел её профиль — хрупкий, как узор из инея. Вспомнил другое: отец у камина, книжка в потрёпанном переплёте. «Снег — это слёзы ангелов, — читал он, поправляя очки. — Они замерзают, чтобы не обжечь землю своим горем».
— Здесь всё как смерть, — сказал Амир. Его пальцы сжали рукоять ножа, но голос остался ровным, будто он констатировал погоду. — Даже жизнь.
Она обернулась. В её глазах, обычно тёплых, как балтийский янтарь, стояла зимняя пустота.
— Снег в Риге тает к утру, — прошептала она. — Здесь он ложится на века. Как саван.
Он кивнул, бросая охапку веток в печь. Пламя взвилось, осветив на стене их двойной силуэт — два существа, слившихся в чудовище с четырьмя руками и без лица.
Снаружи метель запела свою песню — визгливую, безумную. Но здесь, в каменном чреве ущелья, они молча делили тишину. Каждый — со своими ангелами, чьи слёзы уже давно превратились в лёд.
Ветер в тот день дул с востока — резкий, с привкусом железной руды, будто сама земля выдыхала ржавчину. Амир шёл вдоль ручья, уже подёрнутого хрустящей ледяной коркой, когда заметил первый отпечаток. Сапог с рифлёной подошвой, размер 45, глубина вдавливания — около 90 кг. Не пастух. Пастухи здесь носили мягкие пимы из козьей шкуры, оставлявшие расплывчатые следы.
Он присел на корточки, провёл пальцем по краю оттиска. Снег в ямке уже начал подтаивать — значит, прошли не больше часа назад. Подняв голову, Амир увидел цепочку следов: зигзагами, от скалы к скале, методичный поисковой паттерн. Профессионалы.
У основания валуна, где ручей делал крутой поворот, валялся обрывок упаковки — серебристая обёртка с английской надписью: «Meal, Ready-to-Eat. Chicken pesto pasta». Край был аккуратно отрезан ножом, как это делают солдаты, привыкшие к экономии места в рюкзаке. Новейший паёк НАТО, которых ещё не было в обычных частях.
И тогда он заметил тряпку — чёрный лоскут с едва видной голубой полосой по краю. Поднял, растёр между пальцами. Ткань грубая, смесовая, с едва уловимым запахом пороха и пота. В памяти всплыл эпизод из Кандагара: боец в такой же форме, с нашивкой «Вепрь» на плече, ставил ногу на грудь пленного и стрелял в упор, не меняя выражения лица.