Ангелы… С грустной задумчивой улыбкой, мальчик вспоминал, как требовал недавно их явления, чтобы сберечь невинность тела, но разве он один, кто зовет о помощи?
А если брат сейчас в самой сече, матушке опять плохо, сестрам вместо венца и суженого, своих детей — снова война и неведомо что, такая же неволя, если не худшая… Да разве он один такой, будто не горели с его плена больше никогда и нигде дома и села, святые храмы… Будто не случалось ни с кем беды!
И разве не был явлен ему в нужде самый малый знак, — такой дорогой в своей простоте?! Что везде и всегда есть рука, которая потянется к твоей… Всегда! — Атия вертел в пальцах засохшую веточку олеандра с осыпающимися бутонами, которую и правда так и не обнаружили, пока он сам не смог перебрать ларец, где она попросту завалилась меж флаконами, а с тех пор хранил при себе и даже засыпал с нею.
Святыня. Разве не вера делает их?!
И сказки… Он перечитывал их уже сам, улыбаясь: это было волшебно, сродни воскресению!
Не бред. Не фантазии, а реальность, пусть даже никогда не придется встретиться с этим человеком, и ничего узнать о нем… Он был — того достаточно!
И был тогда, когда нужен…
Хлеб горек на самом деле, а последняя чаша не минует никого, но — просто сидеть и держать в руке цветок, снова почувствовать под пальцами свежесть лепестков, вдыхать их запах и знать, что даже теперь есть некто, кто увидел в нем не забаву и вещь — к тому же основательно попорченную, после болезни… Человека! Было равнозначно тому, что с него будто смыло чужие и собственные грехи, — точно тела его никогда не касалась ни чужая плоть, ни чужие руки, а душа не ведала горестей и стыда! Мальчик был спокоен и умиротворен и видел цветные сны — просто сны, а не бесконечные кошмары, продолжением тех, от которых некуда было деться даже наяву…
Золотой рыбке в ее аквариуме не слышен грозный рев океана. И бури мира, оставшегося за стенами сераля, прошли мимо одинокого мальчика, поглощенного борьбой с неохотно отступающим недугом.
Об отсутствии господина, как и причине оного Атия узнал лишь тогда, когда весь дворец сбился с ног, готовясь к его возвращению и торжествам. Однако и они его не коснулись, хотя, казалось, даже птицы на ветвях чирикают о победах Гнева небес и изгнании неверных с побережья.
Ломились столы от яств, пенилось вино в драгоценных кубках, слепил глаза блеск камней на пышных одеждах и оружии гостей — сотня достойнейших воинов и знатнейших мужей пировали, славя карающий меч на поясе благословенного эмира и свершившуюся волю Аллаха. Под журчание мелодий раздавались вирши и тосты за здравие хозяина, подносились богатые дары, получая в ответ еще более роскошные… Но воистину удивительнейшим даром, украшением празднества, пиршеством для взора, пленяющим и самый искушенный взгляд, и самый строгий вкус и самый суровый нрав — стал танец темноокого невольника.
Конечно, и до и после юные танцоры услаждали гостей своей красотой, но лишь один из них стоил того, чтобы о нем сказали. Чтобы говорили, пересказывая как незаписанную поэму из уст в уста, как строфу цитировали в ритме биения сердца, пели, как чистейший аккорд… как пело само смуглое гибкое тело!
…Он скользнул по плитам, как змея по песку осыпающегося бархана, и тем же завораживающим движением немедленно поднялся с ковра, будто кобра раздула свой капюшон, а кому-то почудился шелест трещотки на кончике хвоста… Чуть дрогнули губы, дрогнули ресницы, опаляя губительным зноем — и танец вдруг накрыл ночным штормом. Накатил горьковато соленой волной, в ярости бьющейся о скалы, чтобы отхлынуть, мерцая лунной дорожкой на зыбкой глади. Дышал и манил в глубину, рассыпался мириадом брызг. Терзал, как ночная прохлада сводит с ума несчастного, обреченного умереть от неутолимой жажды посреди бесконечности вод, продляя его агонию…
Замерев напротив, Амани не пал на колени, а прямо взглянул в глаза господина: доволен ли ты? Щеки его раскраснелись, глаза блестели двумя живыми звездами, а бурное дыхание волновало грудь. Дерзкая улыбка торжества изогнула приоткрытые губы, и вдруг — снова едва уловимо затрепетали ресницы, чуть сместился горделивый наклон головы, плавно расправились плечи, разбавляя густое терпкое вино триумфа пряной нотой искушающей чувственности.