Томмасео и бровью не повел, увидев снимок.
– А-а, надворный советник… – только и сказал он.
– Выходит, вы были знакомы с Хуммельхаузером, – сказал Трон; это был не вопрос, а факт, не вызывающий сомнений.
Падре Томмасео пожал плечами.
– Знакомы – слишком сильно сказано. – Поколебавшись, он продолжил: – Надворный советник недели четыре назад зашел в мое ателье. – Падре указал на дверь, за которой, наверное, это самое ателье и находилось. – Мы с ним заранее не договаривались. Но у меня было свободное время. И вообще, не в моих правилах отваживать возможных заказчиков.
– Вы не знали, кто он?
Падре Томмасео покачал головой.
– Нет. Надворный советник представился итальянской фамилией, хотя по-итальянски он говорил с заметным акцентом.
– И какой же фамилией он назвался?…
– Баллани. Он назвал еще адрес на площади Санта-Маргарита – Падре смотрел на Трона, ожидая его реакции, но, ничего не услышав, спросил: – Вам известно?
– Известно – что?…
Падре, казалось, удивился.
– Я-то подумал, что это и привело вас ко мне.
– Может быть, вы все-таки объясните мне, падре Томмасео, в чем дело? – Трон старался скрыть нетерпение, но ему это плохо удавалось.
Падре только улыбнулся.
– Вы внимательно присмотрелись к снимку? Например, к рукам этой женщины? К запястьям? К подбородку? К широким плечам? К тени над верхней губой? – Он положил фотографию на стол перед Троном.
Трон склонился над снимком и вдруг понял, на что намекал падре. Как он мог так долго не замечать очевидного? У женщины волевой мужской подбородок и крепкие мужские руки. А тень над верхней губой – след от сбритых усов. Трон поднял глаза на Томмасео.
– Вы хотите сказать, что эта женщина в действительности…
Падре развел руками:
– Да, эта женщина – мужчина!..
– Вы знали об этом, когда фотографировали их? Я хочу сказать: если на снимке заметно, что эта дама на самом деле мужчина, то вы могли обнаружить это…
– …еще до съемки. – Падре Томмасео вздохнул. – Я понимаю, о чем вы подумали, комиссарио.
Отвечу вам: нет. Если бы я догадался, что передо мной разыгрывается театральное представление, я бы, разумеется, попросил этих господ немедленно мое ателье покинуть. – Падре беспомощно развел руками. – Я, наверное, на какое-то время совершенно ослеп…
– А что, эта «псевдодама» и рта не открыла в вашем присутствии? Вы могли бы догадаться по голосу, что перед вами не женщина.
– У меня такой возможности не было, потому что говорил только надворный советник. То есть господин, назвавший себя Баллани. – Падре Томмасео возмущенно фыркнул. – Возможно, меня сбила с толку щедрость надворного советника. Прежде чем войти в ателье, он опустил в церковную кружку весьма значительную сумму. Мог ли я заподозрить, что эта женщина на самом деле мужчина? А если бы я ошибся?… Есть немало женщин, которые… – Падре Томмасео умолк:, может быть, потому, что опасался пуститься в рассуждения о том, в чем он, будучи человеком церкви, разбираться не должен был по определению. – …которые не столь хороши собой, как Пресвятая Дева, – закончил он со вздохом.
– А когда же вы догадались, кого сфотографировали на самом деле?
– Об этом мне сказала синьора Бьянчини, моя домоправительница, – Томмасео сокрушенно покачал головой. – Эта… этот… в общем, «псевдодама» оказался столь неосторожен, что попрощался с ней.
Трон поднял брови.
То есть он все-таки сказал что-то?
Томмасео только пожал плечами.
– Да, уже уходя, на пороге. И голос у него был несомненно мужской. Синьора Бьянчини очень удивилась: что это, мол, за чудеса такие? Ей и без того не по душе мое увлечение фотографией. И она косвенно упрекнула меня в том, что я… – Томмасео не закончил своей мысли и ограничился тем, что возмущенно воздел руки.
– Вы категорически отрицаете, что это была невинная карнавальная фотография? – спросил Трон, отлично сознавая, что в жизни падре не было места для пустых развлечений.
Падре заговорил медленно, словно его слушал тугодум:
– Нет, комиссарио. Я внимательнейшим образом изучил впоследствии этот снимок. Это – фото на память. На память о… Не хочу даже говорить, о чем…
– И теперь вы считаете, что они провели вас? Я угадал?
Томмасео поднял глаза, и Трон почувствовал его с трудом сдерживаемую ярость.
– Мне удивительно, что вы, комиссарио, задаете мне подобные вопросы, – сказал падре Томмасео. – Двое мужчин превращают меня в пособника своей греховной связи, и после этого вы еще спрашиваете, считаю ли я себя обманутым?
– Как же вы поступили, когда выяснилось, какого рода этот снимок?