Конечно, Филомена не случайно оставила верхнюю пуговичку блузки незастегнутой, когда он появился утром, чтобы выпить кофе. А потом она обратила внимание на то, что он буквально не сводит глаз с ее декольте, когда она перегибается через стол, чтобы кофе подлить. Сначала это ее поразило. Потом Филомена с удовлетворением отметила, что после этого отношение Моосбруггера к ней сильно изменилось. Она чувствовала это по тому, как он оглядывал ее фигуру при встречах.
В зеркале Филомена Паска видела часть своей комнаты. Стол, за которым они будут завтракать, был накрыт продуманно и с любовью, язычки свечей в медных канделябрах подрагивали, потому что окно было еще не закрыто. Ничего, она еще успеет закрыть его – никому ведь не придет в голову пускаться в лирические излияния на сквозняке. А так все в полном порядке…
Правда, Филомену несколько смутил офицер, который постучал в ее дверь, как раз когда она собиралась ненадолго выйти из дома, чтобы подкупить кофе. Офицер хотел поговорить с Моосбруггером, но тот тоже вышел за покупками. Филомена без колебаний впустила офицера в квартиру Моосбруггера, чтобы он подождал там – императорские офицеры не имеют привычки воровать чужие вещи!
Когда Филомена Паска вернулась, Моосбруггер был уже дома – она увидела его сапоги перед дверью. Несколько погодя она услышала, как хлопнула входная дверь – это, наверное, ушел офицер. Их разговор с Моосбруггером вышел совсем коротким.
На очаге у Филомены Паски разогревался раковый суп – она была убеждена в том, что раковый суп увеличивает любовный пыл. Она заметила, что на столе недостает двух бокалов для вина, и решила постучать к Моосбруггеру – попросить бокалы у него, тем более что ей просто не терпелось поскорее увидеть соседа. Она вышла из своей квартиры, перешла через дворик, разделявший их жилища, и постучала в дверь. Когда из квартиры не ответили, она сама открыла дверь и вошла.
– Синьор Моосбруггер!
Филомена попыталась произнести это весело и даже игриво, но вышло не совсем естественно, потому чего голос у нее от непонятного волнения сорвался.
Когда ответа не последовало, она позвала соседа еще раз – громко и отчетливо:
– Синьор Моосбруггер!
И снова ей не ответили. Единственное, что она услышала, были одиннадцать звучных ударов часов на башне церкви Сан-Самуэле.
Она вошла в короткий коридор, остановилась и прокашлялась. Это был не обычный, а сценический кашель. В «Ла Фениче» его услышали бы даже в последнем ряду – на расстоянии ста метров он разбудил бы спящего. Но Моосбруггер, похоже, ничего не услышал.
Филомена Паска хотела уже повернуться и уйти, но ее остановил странный запах. Слабый, но противный. Он был ей знаком, но вспомнить откуда – она не могла. Как будто запах земли, влажной теплой земли, но с неприятной примесью… Может быть, какое-то пахучее лекарственное зелье? Но какое зелье мог пролить или просыпать Моосбруггер?
Филомена сделала шаг вперед и принялась осматривать комнату соседа.
Первое, что бросилось в глаза, – керосиновая лампа на столе. Ее свет падал на связку ключей, почти опустошенную бутылку вина и пару перчаток. Позади стола, словно вырезанный в стене, чернел прямоугольник окна, того самого, что выходило на Большой канал. Какое-то движение угадывалось за окном, но Филомена не могла ничего разглядеть: сквозь задернуты занавески до нее доносился лишь плеск волн у стены дома.
А еще мгновение спустя она увидела лежавшего на полу Моосбруггера.
Он лежал, словно спал, между столом и маленьким сервантом, в котором стояла посуда. Руки его с вывернутыми ладонями были раскинуты в стороны, глаза открыты. Казалось, он вот-вот заговорит. Но когда Филомена разглядела шею Моосбруггера, то поняла: он больше никогда не заговорит.
Порез на шее был узкий, черный, слегка блестящий. Не было необходимости подходить ближе, чтобы удостовериться – порез еще и глубокий. Верно, зарезали Моосбруггера так быстро, что он и пикнуть не успел.
Филомена Паска не стала кричать. Она лишь безмолвно опустилась на колени, как некогда на сцене оперного театра, откуда ее изгнали более двадцати лет назад. И впервые в жизни потеряла сознание…