Дуне не было места в его жизни, ни в каком виде. Она была просто солдатом в военном лагере, одной из сотен тысяч. Кто бы запомнил хоть крупинку соли в ошеломляющей волне океана?
Наконец закончив размышления, Катал взглянул на нее, стоявшую в своей короткой синей ночной рубашке, с волосами, все еще замотанными полотенцем на макушке. В его глазах было непроницаемое выражение, которое, как показалось Дуне, она много раз видела на его лице, когда они оказывались поблизости и она ловила этот пристальный взгляд.
Слегка кивнув головой с отсутствующим выражением на лице, Генерал развернулся и просто вышел из ее палатки, ни разу не оглянувшись, чтобы проверить, наблюдала ли Дуна за ним, когда он уходил из ее жизни.
ГЛАВА
9
Они ехали всю ночь и весь следующий день, прибыв во дворец незадолго до наступления сумерек. Там царила какая-то суматоха, стражники бегали во всех направлениях, солдаты и слуги входили в Тронный зал и выходили из него, как будто за ними гнались демоны.
Катал вошел в большой зал, не дожидаясь, пока о нем доложили бы королю, горя желанием выяснить причину этого нелепого проявления истерии. Узнать из его источника причину, по которой он был вынужден срочно покинуть военный тренировочный лагерь и своего маленького монстра.
Дуна. Эта загадочная женщина.
Она прокралась в его организм, как невидимый вор, и устроила себе приют в хрупкой впадине его груди, прямо рядом с его коварно бьющимся органом, который угрожал взорваться от самой мысли о том, что он находился вдали от женщины. У него не было другого выбора, кроме как признаться самому себе, что в его нескончаемом любопытстве к ней было нечто большее, что это был не просто вопрос физического влечения.
Катал не знал, что делать со своим постоянно растущим интересом. Как действовать дальше.
Он был помолвлен. С другой женщиной.
На принцессе, между прочим, королевства, которому он поклялся в верности много лет назад. Он не хотел торопиться и принимать преждевременное решение, которое могло закончиться катастрофой. Он должен был думать о Лейле, о ее чувствах к нему, о чувствах Катала к ней. Это была сложная путаница множества факторов, где изменение одного из них могло изменить весь ход их жизней. Его жизни, жизни Лейлы. Жизни Дуны.
Было несправедливо по отношению к любой из женщин, которым Катал давал ложную надежду. Он не был бастардом такого масштаба. Он перерезал бы себе горло, если бы дело когда-нибудь дошло до того, чтобы намеренно причинить вред кому-либо из них.
Что было еще хуже, он не знал, что думал об этой свирепой женщине сам. Дуна была головоломкой из противоречивых действий и сбивающих с толку проявлений эмоций, которая ставила Катала в еще большее замешательство каждый раз, когда он покидал ее.
Он чувствовал ее влечение к себе, нельзя было отрицать очевидных физических признаков: расширение зрачков, приоткрытие губ, учащенный вдох сдавленного воздуха всякий раз, когда он приближался к ней. Неровное биение ее сердца, когда он прикасался к ней.
Он чувствовал исходящий от нее запах, этот сладкий запах ванили, смешанный с лавандой и миндалем, бушующий подобно могучим рекам с бурными водами, высвобождающийся в чрезмерно насыщенном воздухе и атакующий его чувства. Они смешивались с его собственными неистовыми феромонами, вызывая взрыв фейерверка в его органах и разуме, умоляя об освобождении.
Что заставило его задуматься, так это то, что Катал не знал, насколько далеко зашло ее влечение к нему, было ли это просто телесной реакцией на его внушительное присутствие, или же за этим было нечто большее, более глубокое чувство связи.
Дуна не знала Катала, так же как он не знал ее. Она проявила неистовство и неослабную преданность своему ремеслу, которые он очень уважал. Ее преданность была достойна восхищения, настолько, что он поймал себя на том, что благоговел перед этой женщиной, перед ее безжалостностью не сдаваться до тех пор, пока она не израсходовала последний атом силы из своих переутомленных мышц. И даже тогда она не поддалась своей усталости, своему ноющему телу.
Он неоднократно видел, как она дрожала от усталости во время их многочисленных спаррингов. Был свидетелем того, как ее организм начал отказывать от натиска адреналина и истощения. Однако для Дуны это не имело никакого значения; ее разум был подобен железному кулаку, сжимавшему струны ее конечностей, контролировавшему их, заставлявшему подчиняться каждому ее безжалостному приказу.