— Мне насрать на то, что сказал этот высокомерный придурок. Я спрашиваю тебя. Откуда ты его знаешь, Дуна?
— Какое это имеет значение? — спросила она. — Я встретила его случайно, когда ходила на разведку с Петрой. Какие-то люди пытались ограбить его и двух его спутников, мы случайно оказались поблизости и услышали шум. Мы с Петрой сражались и убили нападавших, вот почему Мадир утверждает, что я спасла ему жизнь.
— Почему он ведет себя так, будто знает тебя лично? — спросил Катал, внимательно глядя на нее.
— Почему бы тебе не пойти и не спросить его самому? Кроме того, я не понимаю, какое это имеет отношение к вам, генерал. Ты для меня никто, кроме как моего командира, точно так же, как я для тебя никто, кроме еще одного солдата твоей армии.
Катал открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом снова закрыл его. Поколебавшись во второй раз, он сказал:
— В мои намерения не входит указывать тебе, что делать, Дуна. Я просто хочу, чтобы ты была с ним осторожна. Он опасный человек, которого я знаю слишком хорошо. Ему нельзя доверять.
— Очень похоже на тебя самого, согласен?
— Может, я и жестокий человек, но я не бесчестный. Я не скрываю свою истинную сущность от мира; я лишь показываю те стороны, которые я хочу, чтобы знали. Я… прошу прощения, если я когда-либо заставлял тебя сомневаться в моей искренности. В мои намерения никогда не входило заставлять тебя чувствовать себя ниже, чем ты того стоишь, — он подошел вплотную к Дуне и, протянув руку, коснулся ее щеки. — Если бы только ты могла увидеть себя моими глазами…
— Что бы я увидела? — прошептала она, затаив дыхание.
Его глаза были мягкими, слишком мягкими, когда он смотрел на нее, обе его руки держали ее лицо, пока он искал ее глаза.
— Ослепительный белый свет в бескрайней пустоте вечности, сияющий, как маяк надежды, сквозь бесконечную тьму. Спасение. Якорь здравомыслия, — он сделал паузу. — Ответ на все вопросы.
Дуна была загипнотизирована его словами. Его взгляд, его прикосновения.
Его близости было достаточно, чтобы заставить ее растаять от жара, который излучало его тело. Оно горело, как печь, прокладывая путь вокруг себя. Как бы она ни старалась игнорировать его, этот опустошающий мужчина всегда оказывал бы на нее влияние. Она бы с радостью отдала ему свое сердце, но — этого не могло быть, он не принадлежал ей.
— Спасибо, что предупредил меня. Я обещаю быть осторожной с Мадиром. И, генерал, — Дуна заколебалась. — Я тоже приношу извинения за то, что была груба. Я никогда не хотела намеренно настраивать тебя против себя. Просто я была такой… я так долго была одна, что не знаю, как быть милой, нежной и заботливой.
— Тебе не нужно извиняться за то, что ты такая, какая есть, Дуна. Тебе никогда не нужно притворяться со мной, — его большой палец ласкал ее щеку, в то время как другой рукой он гладил ее волосы. — Я уже говорил тебе раньше, я не допущу, чтобы тебе причинили вред, пока ты рядом со мной. Я всегда буду оберегать тебя.
И все же он никогда не говорил ей, кто будет оберегать ее сердце от него.
— Дуна, ты такая особенная для меня. Ты должна это знать.
Тишина.
— Однажды я заставлю тебя увидеть, — тихо сказал он.
— Этот день не наступит, генерал. Ты женишься на принцессе.
— Я здесь, — сказал он, заглядывая в ее карие глаза.
— И все же ты стоишь здесь, утверждая, что я особенная для тебя.
Убрав руки от ее лица, он сунул их в карманы.
— Да. Вот ублюдок.
— Я для тебя что, шутка? Тебе нравится заставлять меня чувствовать себя полной идиоткой? — спросила Дуна.
— Однажды ты поймешь, — сказал он.
— Однажды… Что это вообще значит?!
Если бы у нее был с собой нож, он бы уже вонзился ему в плечо. Или в одну из его почек. Или печень. Выбор был бесконечен.
— Пока нет. Ты не готова услышать то, что я должен сказать, — повернувшись, Катал собрался уходить. — А теперь отдохни немного. У нас впереди много работы.
— Но…
— Немного. Отдохни.
Невероятно.
Дверь за ним закрылась, оставив раздраженную Дуну наедине с ее собственными противоречивыми мыслями.
Шли дни, и группа обосновалась в своем новом временном доме. Дуна и Петра ходили в Белый город с Микеллой и Йорком почти каждый день с тех пор, как приехали в Моринью, и каждый раз Дуна была поражена открывающимися перед ней видами и звуками. Но, пожалуй, самым волшебным впечатлением, которое поражало Дуну каждый раз, когда она пробиралась по городским улицам, были запахи. Невероятные, насыщенные, от которых текли слюнки ароматы еды и парфюмерии, а также многочисленные продавцы, продающие все, что только могло прийти в голову.