— А у тебя есть что-то покрепче? Шучу. Давай чай. Мятный.
— Ты любишь мятный?
— Обожаю.
Она удивилась.
— Обычно мальчишки не любят мятный чай.
— Я много чего люблю. Что обычные парни не переносят.
Мы пили чай на веранде. Она заварила мятный — мятный, чёрт возьми. Я вдохнул этот запах и вдруг почувствовал, что мог бы остаться здесь навсегда. Что из всех мест, где я был — общага, тёткина дача, Питер, Москва — именно эта веранда пахла как настоящий дом. Или это из-за того, что Варя сидела рядом со мной?
— Ты всегда так спокоен? — спросила она, разглядывая меня поверх кружки.
— Не всегда.
— А когда начинаешь нервничаешь?
— Когда не знаю, что будет дальше.
Она немного подумала.
— А сейчас ты знаешь?
Я посмотрел на неё. На её веснушки на носу, на выбившуюся прядь, на пальцы, которыми она обхватила кружку. На то, как она сидит на краешке стула, готовая в любой момент встать и убежать.
— Сейчас я не нервничаю, — сказал я. — И это для меня немного странно.
— Ты тоже заметил, что мы похожи? — неожиданно спросила она.
Я удивился. Но я сразу понял о чём она говорит. И кивнул:
— Ты тоже это чувствуешь?
— Да.
Мы сидели в тишине, глядя на закат. Она ела варенье из банки прямо ложкой, не стесняясь. Я подумал, что в её мире, наверное, это считается неприличным. В моём — это норма.
— Хочешь? — она протянула мне ложку.
Я охотно кивнул, и улыбнулся её.
— Тогда угощайся.
Я взял ложку. Варенье было приторным, с кислинкой, кусочки вишни таяли на языке. Я никогда не пробовал такого вкусного варенья — мать не заготавливала ничего, тётка тоже, две сестры были очень похожи, даже в ведении хозяйства.
— Вкусно, — сказал я.
— Мама варила. В прошлом году. Сказала, что это «успокаивает нервы».
— У неё нервы плохие?
— У неё всё плохое. Настроение, обстановка, поведение папы.
Мы засмеялись. Грустно, но искренне.
— Ты всегда так весело шутишь про родителей? — спросил я.
— Только когда они не слышат.
— Я тоже, так делаю.
Наконец-то я нашёл того, кто меня понимает с полуслова.
Глава 3. Сад, где мы впервые замолчали
Мы вышли в сад. Сумерки опускались быстро, звёзды только начинали проступать на бархатном небе. Она вела меня по тропинке, между кустов сирени, мимо яблонь и старой беседки, где, по её словам, она «читала книжки и представляла, что это её замок».
— А ты веришь в такие вещи? — спросил я.
— В какие?
— В сказочные. Где принцы спасают принцесс.
Она фыркнула.
— Принцы спасают не принцесс. Они спасают свои миллиарды.
— Немного цинично звучит.
— Зато реалистично. Я рано повзрослела.
Я осторожно спросил:
— А если принц будет без миллиардов?
— Тогда он даже не принц. Так, прохожий с мотоциклом.
Я замолчал. Она заметила это и засмеялась в полный голос.
— Шучу, — сказала она, в перерывах между хохотом. — Прохожий с мотоциклом — это лучше. Потому что он чинит машины, а не покупает новые.
— Ты такая странная.
— Я знаю.
Она подошла к старой яблоне, провела рукой по шершавой коре.
— Здесь я в детстве пряталась от родителей. Когда они ссорились. Папа кричал, мама плакала. А я залезала на эту яблоню и делала вид, что меня здесь нет.
— И помогало?
— Нет, конечно. Но это стало привычкой.
Я подошёл ближе. Посмотрел на неё — в темноте её глаза блестели, как два осколка неба.
— Знаешь, я тоже прятался. Только не на яблоне. На крыше сарая.
— Зачем?
— Чтобы не слышать, как мать плачет из-за отца.
Она долго молчала. Потом сказала:
— Мы оба прятались. Но каждый от своего.
— И оба устали.
— Да.
Мы стояли рядом, почти касаясь, и молчали. Это было неловкое молчание? Нет. Это было молчание бесконечного сближения и единства душ.
— Пойдём, — сказала она, взяла меня за руку. — Покажу тебе кое-что.
Она повела меня к старому деревянному домику, почти скрытому зарослями малины. Я подумал сначала, что это баня или сарай, но она отодвинула хлипкую дверь, и я увидел лестницу, ведущую наверх.
— Это чердак, — сказала она, переступая порог. — Я здесь часто сижу, когда хочется побыть одной. Никто сюда не заходит. Даже тётя Лида боится, говорит, здесь водятся пауки и мыши.
— А ты не боишься?
— Пауков немного боюсь. Мышей — нет.
— Логично, — усмехнулся я.
— Логика у меня железная.
Внутри пахло сеном, пылью и чем-то сладким — как я потом понял, сушёными яблоками, которые висели на верёвках под потолком. Сквозь щели в крыше пробивался лунный свет, рисовал на полу золотистые полосы. Где-то в углу стоял старый сундук, на нём лежал потрёпанный плед.