– Убери, – сказал тихо Глеб, – а то Лёху придется звать. А я не хочу.
Тут двор залило белым светом. Мотор ревел, металл блестел. Черный внедорожник кенгурятником разрезал ворота, как нож консервную банку, и встал поперёк. Дверь хлопнула. Вышел парень в чёрном. Деревенские стали перешёптываться. Я услышала «Бандит».
– Кабан какой, – шепнула я Ане.
Она вцепилась в меня ещё сильнее, чем до этого. Завтра точно буду вся в синяках.
За «Бандитом» стояли двое молчаливых.
– Ну, здравствуйте, дети, – сказал этот бугай лениво. – Кто тут на дискотеку захотел?
Плечистый тут же спрятал «ствол» и заулыбался, будто ничего не было.
– Братан, не признал. Мы ж… это… по‑хорошему.
– По‑хорошему, – повторил Бандит и посмотрел на пролом. – Разворачивайтесь и валите. Этот, – кивнул на Хромого, – должен будет. За базар.
Хромой открыл рот и сразу закрыл.
Бандит увидел меня. Свет фар ударил в лицо, кожа стала белой, как мел.
– А это что за красавица? – протянул он. – Глаза злые. У меня бывшая такая была. Лена… Синицына.
Секунда провалилась. Я сглотнула – язык прилип к нёбу.
– Сучка редкостная, – добавил он уже с улыбкой.
Воздух треснул битым стеклом. Макс уставился в землю. Аня сжала мою руку так, что я одернула.
– Молчи, – сквозь зубы прошипела она.
Хромому показалось, что эта сцена из кино: жуть и восторг вместе. Не хватало ему только попкорна, а я сказала:
– А вы не путайте. Я – не она. И если мужчина так говорит про женщину – это больше говорит про мужчину. Не про женщину.
Слова резонировали в груди. Голос прорезался, и я даже хотела продолжить, но влез Глеб.
– Это Вера.
Бандит сузил глаза, потом усмехнулся.
– Вера‑жесть, – сказал он.
– Не хамите, – сказала я, и сама испугалась того, как ровно это прозвучало.
Глеб сделал полшага ближе. Я увидела его глаза. Там не было «зачем». Там было «я прикрою».
Этого хватило, чтобы не опустить взгляд. Бандит хлопнул ладонью по капоту, усмехнулся и ушёл в машину. Фары прожгли двор, исчезли, а мы остались одни. Тишина была такая, что сосны замерли. Опасный оттенок тишины.
– Ты нормально? – спросил Глеб тихо.
– Не уверена, – сказала я.
– Спасибо, что не полезла дальше, – добавил он. – Иногда словами лучше.
– Вот я и сказала… Словами, – я скривилась. – Ещё слово и говорить было бы нечем.
Он улыбнулся.
– Я бы не дал. Лёха борзой, но девчонку вряд ли ударит.
– Так это вот он «есть, кому подъехать»?
Глеб посмотрел вдаль уезжающему внедорожнику и медленно покивал.
– Видимо, да.
Музыка вернулась, но тише – как будто боялась сама себя. В столовой кто‑то дерзко засмеялся и тут же сбился. Гирлянды мигали в пустоту.
– Идите внутрь, – сказал Глеб. – Я тут побуду. Вдруг что.
Аня уже тянула меня за рукав: «пошли, забудем», – но я вывернулась.
– Я с тобой постою, – сказала я Глебу. – Вдруг что.
Он улыбнулся и кивнул, будто именно этого и ждал. Мы встали рядом, плечом к плечу. Сквозь две куртки прошёл мягкий жар – его тепло.
Я щёлкнула зажигалкой, огонь лизнул ноготь, сигарета коснулась зубов, но я убрала её обратно.
– Холодно, – соврала я.
На самом деле мне было не холодно. Просто курить расхотелось.
– Куртку дать? – сказал он.
– Не надо.
Его плечо сбоку грело лучше.
Мы смотрели в темноту, где только что были фары. Там теперь ничего не шевелилось, не ухало, не крякало и не голосило тупые песни, только сосны шептались между собой.
– Блин, Лёхе быть должным такое себе, – сказал он негромко.
– А что?
– Да хрен его знает. Мутит он в последнее время. Как мой батя умер, так мутит. Всё про наследство шутит. Мудак.
– А когда отец умер?
– В феврале.
– Поэтому за цепочкой нырнул?
Он покивал.
Из столовой позвали танцевать. Аня махала мне телефоном, как флажком. Я не пошла. Досчитала до ста, пока сердце не стало биться ровно, и только тогда сказала:
– Ладно. Пошли. Но если что – я буду защищаться. Словами.
– Не сомневаюсь, – засмеялся он. – Главное, по лицу за них не получить, а то, знаешь, за правду и убить могут.
Он прав. Он чертовски прав!
Я всё‑таки закурила. Старалась дышать в сторону, чтобы ветер не гнал дым на Глеба, но всё равно периодически попадало. Было неловко, даже чуть стыдно, не так, как перед матерью, а гораздо сильнее.
Мы вернулись в свет. Музыка взяла новый ритм. Я села на подоконник, держа пластиковый стаканчик с вином в руках, и поймала отражение в стекле: я и он – чёрные силуэты на фоне гирлянд.
Меня уже не трясло. Воздух пах хвойной смолой. Я раздавила бычок и отправила почти полную пачку в урну.