Харри поднялся наверх, повернулся к силуэту человека, смутно различимому в отсвете огней города как раз напротив лестницы. Человек сидел за перилами на краю большого открытого окна, через которое и веяло холодом.
— Красиво, правда? — легко, почти весело спросил Матиас.
— Если ты про вид, то да.
— Я не про вид, Харри.
Одна нога Матиаса свисала из окна. Харри стоял возле лестницы.
— Кто ее убил, ты или снеговик, Харри?
— А ты как думаешь?
— Я думаю, что ты. Ты же у нас умный парень. Я все рассчитал. Ужасные ощущения, да? В таких случаях, разумеется, нелегко сконцентрироваться на красоте. Я имею в виду, если человек убил того, кого любил больше всех.
— Ну, — сказал Харри и сделал шаг вперед, — ты-то об этом не слишком много знаешь, разве не так?
— Я-то? — Матиас повернулся. — Первую женщину, которую я убил, я любил больше всего на свете.
— Тогда зачем ты это сделал? — спросил Харри, положил правую руку на револьвер за ремнем и тут же почувствовал страшную боль.
— Потому что моя мать была лживой шлюхой, — сказал Матиас.
Харри приспособил руку и достал револьвер.
— Давай, спускайся сюда, Матиас. И руки подними.
Матиас с любопытством взглянул на Харри:
— Слушай, Харри, а ты знаешь, что существует двадцать процентов вероятности, что твоя мать была не лучше моей? Двадцать процентов, что ты ублюдок. Что скажешь?
— Ты меня слышал, Матиас.
— Я облегчу тебе задачу, Харри. Во-первых, я отказываюсь повиноваться. Во-вторых, ты же не видишь мои руки. А может, я тоже вооружен? Так что стреляй. Стреляй, Харри.
— Спускайся.
— Олег — ублюдок, Харри. А Ракель была потаскухой. Ты должен бы поблагодарить меня, что я сделал так, что ты ее убил.
Харри переложил пистолет в левую руку. Свободные браслеты наручников стукнулись друг о друга.
— Подумай, Харри. Если ты меня арестуешь, меня положат в клинику, в психиатрическое отделение, а через несколько лет я буду на свободе. Пристрели меня.
— Ты умрешь, — сказал Харри и подошел ближе. — Ты все равно умираешь от склеродермии.
Матиас хлопнул рукой по раме:
— Откуда знаешь? Проверил мои анализы крови?
— Я спросил у Идара, а потом разузнал, что такое склеродермия. Человеку с таким диагнозом легче выбрать какую-нибудь другую смерть. Например, эффектную, которая достойно увенчает так называемый «труд всей твоей жизни».
— Я слышу в твоем голосе презрение, Харри, но когда-нибудь ты тоже поймешь.
— Пойму что?
— Что мы с тобой одного поля ягоды, Харри. Мы боремся против болезни. Но болезнь, против которой боремся и я, и ты, не поддается окончательному уничтожению, в ней все победы — временны. Борьба — вот наше предназначение. Моя закончится здесь. Пристрели меня, Харри.
Харри посмотрел Матиасу в глаза. Повернул револьвер рукоятью вперед и протянул Матиасу:
— Давай сам, мать твою!
Матиас поднял бровь. Харри увидел: он медлит, подозревая подвох. Однако вскоре на лице Матиаса появилась улыбка.
— Как хочешь. — Матиас протянул руку и взял оружие. Взвесил его — черное, блестящее. — Это большая ошибка с твоей стороны, дорогой друг, — сказал он и направил револьвер на Харри. — Ты станешь жирной точкой, Харри. Гарантией, что мой труд запомнится людям.
Харри посмотрел на черное дуло. Курок уже поднял свою маленькую уродливую головку. Время замедлилось, поплыло вокруг. Матиас прицелился. И Харри прицелился — и взмахнул правой рукой. Наручник издал в воздухе тихий свистящий звук и коснулся руки Матиаса. Сухой щелчок, и, мягко клацнув, браслет оказался на его запястье.
— Ракель выжила, — сказал Харри. — Ты просчитался, твою мать!
Харри увидел, как глаза Матиаса расширились, а потом сузились, остановились на револьвере, который не издал ни звука, на металле, обхватившем запястье и приковавшем его к Харри.
— Ты… Ты вынул патроны! — заикаясь, выговорил Матиас.
Харри покачал головой:
— Катрина Братт никогда не заряжала свою пушку.
Матиас поднял взгляд на Харри и попятился.
— Пошли, — произнес он. И прыгнул.
Харри сорвало с места, он потерял равновесие. Попытался ухватиться за что-нибудь, но Матиас был слишком тяжелый, а Харри после сегодняшних приключений потерял много крови и сил. Харри рычал, но его уже тащило через стальную раму и всасывало в окно и дальше, в бездну. И перед тем, как махнуть свободной левой рукой, он увидел себя сидящим в полном одиночестве на кресле в грязной комнатенке в Кабрини-Грин в Чикаго. Харри услышал звон металла о металл и полетел в ночь. Сделка была заключена.