- Надо бы... - поддержал мысль Перематов Юра.
- Надо бы... - вторил им Черняк Витя.
И еще дважды нашла подтверждение мысль в угасающих от страха и холода душах.
Сейчас, у подъезда, все они утверждали, что волки кружили вокруг, светили глазами и выли, предвкушая «горожанины».
- Мы представляли, как вы спите в теплых постельках, - обращались герои к разумной части общества
- Что ж вы, телепни, взяли с собой слесарные тисы? - обхохатывался Граблин.
- А Черня там и заорал на Тому: «Зачем я тащил тяжелые тисы, на какой … ты мне их сунул?»
- Тома, ты дурак! Чтоб я еще раз тебя послушал! – верещал Витя, ущемленный обманом.
- Дык, Витья, зачем же ты матушку не послушался, увещевающую тебя не знаться с плохими мальчишками, - сел на своего конька Тома.
- Да, пошел ты…
- Гы-гы, - было в ответ.
Хорошее настроение от рассказов и не в меру разбушевавшейся весны по предложению Тамарина и при общей поддержке решено было усилить походом по городу с заходом в забегаловки.
И те, кто еще вчера проклинал Андрея за поездку в тайгу, безропотно составили ему компанию в новой авантюре. После недолгих мытарств по городу, они оказались в зоне заводов, где в выходной было немноголюдно. На их пути оказался киоск «Союзпечать», манящий в себя большими окнами и тонким стеклом.
- Давайте возьмем киоск, - предложил осуществить свою мысль понятно кто.
- Я не буду, - категорически отверг предложение Грешков Саша.
Это был единственный человек в обществе, обладающий иммунитетом против вечного возмутителя спокойствия Тамарина Андрея.
- Одумайтесь, не надо, - внес свою лепту Михаил и пошел в сторону, вслед Грешкову.
Однако, обернувшись, он увидел беспомощность своих товарищей оторвать штапики. В кармане у Михаила была небольшая железная пластина в размер с половины спичечного коробка, найденная им в цехе и прибранная, поскольку имела необычайную прочность. Михаил ее заточил, чтобы заострять спички для чистки зубов. Не знал он, что в подобной ситуации она уже квалифицировалась как орудие взлома. Михаил отогнул штапики, Валера с Андреем вынули стекло. Потом Валера шмыгнул внутрь, стал доставать какие-то флакончики с духами, ручки, а, стоящие возле окна, рассовывали добычу по карманам.
Их спугнул проходящий мимо Шведов Николай Пантелеймонович, шедший на совет ветеранов завода, назначенный на субботний день в Красном Уголке. Увидев подростков, совершающих противоправное действие, общественник, «покоритель» производственных планов криком и размахиванием рук пресек расхищение социалистической собственности.
Ну а эти «отщепенцы» выбрали улицу для побега, находящуюся между двух заводов с их высокой оградой и колючей проволокой. Дорога была в тупик.
По пути их бегства в противоположную сторону проходили открытые товарные выгоны. Товарняк шел достаточно медленно, чтобы можно было запрыгнуть в него.
- Скорей все в вагон, - заорал Михаил, - уйдем.
Но как страх парализует, что человек не способен думать!? В нем только инстинкт – бежать и не видеть, а еще надеяться на то «авось», которое избавит его от неприятностей.
Не услышали его подельники.
Стадность и страх – два понятия, таких неразрывных - должны быть внесены в смертные грехи. Они ведут на бойню, они – природа предательства. Стадо не дает самостоятельно думать. Кто осмелится восстать, тот блокируется, как источник заболевания всего организма. Общественный организм подобен биологическому – очень схожи их пути рождения и смерти. Отщепенец общества рушит общество, равно как болезнь убивает организм. Это не порок, а великая сила эволюции. Парадоксально? Впрочем, эта теория. А она, как любая теория, только до поры. Но оппортунизм будет всегда, и общество будет его преследовать и гнать, и умирать. Правда, восставший против стада, умирает со стадом.
Мыслил Михаил свободно от стада – поступил же, как все. Но это был великий урок, который стал отделять его от вбитой аксиомы коллегиальности решений, ставил его в оппозицию общему мнению, рождал индивидуализм, приводил к выводу: народ – дурак!
Умные говорят, что дураки учатся на собственных ошибках - они, умные – на чужих. Наверное, истина посередине: осознание совокупности чужих и своих ошибок – есть величайшая методика мудрости.
Там, в туннельной улице, их и взял патруль. Пацаны, было, попытались «хранить молчание», но после того, как на них рявкнул ментовский начальник, быстренько все рассказали, чтобы лишний раз не сердить уж больно свирепых ментов, и разошлись на ночной сон по камерам. Михаилу с Валерой предоставили отдельную камеру. Тот сразу уснул на деревянном подиуме, и спящее его лицо совсем не выражало раскаяние. Михаил не мог лежать и спать на полу. Вновь, как стекло, разбивалась выстроенная в мозгу гармония мира. В нем была какая-то неуемность. Он ложился, вставал, ходил по тесному «номеру». Было противно от холода, от вины, от стыда, от страха за будущее. Ему вспомнились рассказы таежников. Он представил, как они мерзли на снегу, как им хотелось в теплую домашнюю постель. Вспомнил, как Черняк проклинал Тому.