— Я хочу знать, что значит твое «пока достаточно»? Навсегда достаточно. Миша!
В ответ услышала короткий саркастичный смешок.
— Ты слышал меня, — настаивала я срывающимся голосом. Архиважным стало отвоевать хоть какую-то толику разумного, хоть как-то обезопасить себя.
Мужчина наконец остановился и повернулся ко мне. На лице снисходительная полуулыбка, взгляд уверенный и безмятежный.
— Лесь, ты же знаешь поговорку, что в одну реку дважды не входят?
Я, тяжело дыша, кивнула.
— Так вот. Мы с тобой не просто вошли. Вода уже до шеи доходит. Поэтому поговорки — это чушь и поэтому же «пока».
— Что? Нет, — я вцепилась в Воронова, собиравшегося продолжить путь. — Мы не вошли. И не войдем!
Миша перехватил мои руки, заключил их в свои.
— Леся, — мягко усмехнулся. — Если хочешь обсудить сейчас факты, то давай. Первый: и ты, и я до сих пор храним верность друг другу…
— Нет, я встречаюсь…
Воронов бесцеремонно накрыл мой рот пальцем, осуждающе покачав головой.
— Я уже предупреждал про твои три короба. Еще раз повторю: поищи для своего вранья другую тару. И потом, Лесь, я ведь не глуп, не слеп, наблюдал за тобой. У тебя никого не было, когда ты уходила от меня, и после тоже. Нет и сейчас.
Я глядела на него с бешенством, горечью и отчаянием. Пропала… Окончательно и бесповоротно. Все нарастало подобно снежному кому: сначала заставили с ним работать в паре, затем все эти постоянные встречи, контакты, игры в холодно-тепло, постоянные воспоминания, сны, мечты, желания… А после застряла с Вороновым в лесу — и вуаля! Снежный ком свалился прямо мне на голову, оглушив, поставив логичную точку во всей этой катастрофе.
— То, что произошло, — это не случайно. Не ошибка. К этому все шло с самого начала. Хорошо, признаю, что больше всего этого хотел я. Стремился, добивался, манипулировал, да. Но продолжила ты. Следовательно… — он многозначительно умолк. — В общем, сейчас не время и не место это обсуждать. Лучше идти. Тимофей ждать не будет.
Мы снова зашагали по колее, друг за другом, с той только разницей, что теперь я не цеплялась за своего спутника, шла самостоятельно. Было тяжело, я задыхалась, глотая ртом холодный ветер вместе со снежинками, а внутри бушевала такая же метель, что и снаружи, только сотворенная из эмоций. Удивительное созвучие природы и психики.
Сама во всем виновата… Но и Воронов тоже хорош! Признал, что манипулировал. Что теперь делать? Лучше всего вообразить, что ничего не было, постараться успокоиться и закутаться в равнодушие как в дождевик. Нет, такое больше не для меня… Давно не для меня.
— Так дело не пойдет, — Миша снова остановился, сурово посмотрел на меня, еле пробирающуюся по снегу. — Держись за меня.
— Я могу и сама…
— Можешь. Забуриться в снег. Но сейчас не до снежных ангелов, солнышко.
— Не называй меня так.
Я уже поравнялась с мужчиной. Спрятала слезящиеся глаза, поправляя снуд и воротник.
— Всего лишь констатирую факт.
Он помолчал, секунду размышляя.
— В общем так. Тебе эта тема неприятна, и пока мы ее закроем. Потому что, во-первых, мы спешим, на кону наше обоюдное спокойствие и здоровье. Во-вторых, я не хочу, чтобы ты злилась и переживала. И ты устала. Поэтому мы пока сотрем этот эпизод из памяти, будто его не было. Ты снова крепко ухватишься за меня, обопрешься, и мы условимся играть в молчанку до самого коттеджа. И ускоримся. Ну а потом вернемся к этому разговору и в подробностях разберем вопрос, почему же ты ушла от меня.
— Я объяснила, — напомнила тихо, страстно желая просто-напросто распасться на молекулы, исчезнуть. Превратиться в облако, как Снегурочка из сказки. Счастливица! Одним махом избавилась от всех проблем…
— Я помню. Но не принимаю ответ.
Во мне вновь взорвались боль и раздражение. Я вся кипела, тогда как Воронов был невозмутим, уверен, спокоен. И способен здраво рассуждать!
— Ты сволочь, — высказалась я, холодно глядя в его лицо.
— Ты тоже. Одним словом, мы созданы друг для друга. Итак, молчанка и ускорение?
Я глубоко вдохнула, задержала в легких сырой морозный воздух, выдохнула. Миша предложил очень разумный план, и, если не хочу остаться в этом сосняке снеговиком, стоит согласиться и послушаться.
Боже, как же не хотелось никакого контакта с этим человеком! Но действительно без его помощи не обойтись, особенно если учесть, что необходимо поторопиться.
— По моим подсчетам, где-то половину пути мы прошли, — сказал Воронов, когда я снова ухватилась за его руку и мы двинулись вперед.
Я едва слушала, все силы прикладывая к тому, чтобы отрешиться, стереть из памяти этот жуткий поцелуй, все, что мы наговорили друг другу после…
Постепенно меня отпускало. Я старалась держать дистанцию, не прижиматься к мужчине так сильно. Если разобраться, то ведь это смешно, как какая-то минута может все изменить: совсем недавно буквально висла на Мише, глядела на него как на единственную твердыню среди страшных течений океана, сейчас же даже накопившаяся усталость и усиливавшийся ветер, старающийся сбить с ног, не заставят искать у него помощи, считать его опорой.
Немало в чувство приводил и факт, что ноги промокли и начали замерзать, а еще: на шее за воротом как-то оказался снег и теперь от холода крайне неприятно немели мышцы.
Был ли прав Воронов и мы действительно прошли половину пути, не уверена. Но если так, оставшаяся часть показалась мне просто неодолимой. Замерзшие ноги гудели от усталости, мокрое от снега лицо стыло на морозном ветру, все тело ломило, холодный воздух забирался под полы пальто, ознобом скреб кожу, а мышцы ощущались точно деревянные.
Мы оба, придерживаясь договоренности, молчали, вязли в снегу, постепенно заметавшем колею-тропу, но двигались достаточно бодро. А после этот треклятый поцелуй, как, впрочем, и решительность, энтузиазм, владевшие нами в начале пути, смело непогодой, эмоциональным и физическим истощением.
Время от времени Миша посматривал на меня, проверяя мое состояние, несколько раз придержал, когда я едва не растянулась, зацепившись за что-то, спрятанное за взбитой снежной периной. И даже однажды, не встретив сопротивления — такая одолела усталость, — развернулся, притянул к себе, растирая спину и плечи, чтобы согреть меня, совсем озябшую. Потом, сняв перчатки, прижал восхитительно теплые ладони к моим ледяным щекам, согрел дыханием замерзший нос.
Сокрушительная дилемма. Умом понимала, что нельзя наслаждаться этой близостью, так отдаваться ей, что все неправильно, надо вновь обозначить границу, но сил отстраниться, воспротивиться не было — я замерзла, а он так замечательно отогревает. И молча! Без комментариев и сентенций с таинственным смыслом.
Передышка — и снова вперед и вперед. Небо становилось все темнее, устремляющиеся в него сосны, верхушки которых баюкали ветер, — все более угрожающими, коктейль из непогоды и вечернего сумрака — все гуще, а мы все шли и шли.
В тот момент, когда поймала себя на том, что буквально выпала из реальности, став похожей на механическую игрушку, которую завели, а теперь она автоматически переставляет ноги, не умея ни думать, ни анализировать, Воронов вдруг остановился, вглядываясь в темноту.
— Эй! — закричал он во все горло. Я вздрогнула.
Высунувшись из-за спины мужчины, посмотрела в ту же сторону, что и он, и заметила темный силуэт, двигающийся в колеблющейся кисее снегопада.
— Тимофей! Стой! Подожди! — Мой спутник сложил руки рупором, усиливая звук, затем едва не бросился бежать, утаскивая меня следом. Вот только снежный покров существенно затруднял попытки ускориться.
Но, кажется, Мишу услышали.
7. Тридцать три обоснованных несчастья
Я сидела за столом, кутаясь в желтый махровый халат, любезно одолженный мне хозяйкой дома, и, щурясь на второй стакан с горячим чаем, клевала носом. Рядом расположился озабоченно поглядывающий на меня Миша. Именно в его сторону клонилось мое отяжелевшее и ослабевшее тело… Которое и не думали отталкивать и возвращать в горизонтальное положение.