— У тебя был целый план, чтобы… — начала неуверенно. Возможно, я ослышалась, не так поняла.
Миша нервно хмыкнул.
— После того как Киселева выполнила уговор и отказалась, я сказал, что буду Дедом Морозом при условии, если ты будешь Снегурочкой. Кадровичка ругалась как ненормальная, но в итоге сделала так, как я хотел.
О да, я все правильно поняла. От шока заледенела, онемела.
— Леся, — Миша пошевелившись, обхватил мое лицо ладонями, поцеловал в уголок губ, мягко коснувшись языком. — Я себя не оправдываю, но ты сама вынудила меня так сделать.
Прикрыв глаза, я вздохнула, постаралась остановить темный пугающий накат непонятных эмоций, начинающий зарождаться в груди, вызывающий дрожь.
Флакончик духов… Все подстроил, придумав целый план… Сама вынудила… Надо же.
Иными словами, я и он, полуголые, остановившиеся в шаге от жаркого секса в незнакомом доме, ЧП и ужасный поход сквозь метель, перевернувший все поцелуй, моя любовь-серия-номер-два, проклятое сотрудничество, повергнувшее меня в пучину настоящих мук — все эти тридцать три несчастья, как оказалось, вполне обоснованы. И обоснование им не только мои чувства и желания, но главным образом — треклятый Михаил Воронов, пожелавший во всем разобраться, но не пожелавший полюбить меня до такой степени, чтобы сделать предложение!
Отвернувшись, я завозилась под мужчиной, намереваясь выбраться. Он почти сразу же перекатился на бок, давая мне возможность сесть, подтянув коленки к груди, оглянуться.
Привыкшие к темноте глаза заметили стул, стоявший у двери. На спинке висел мой жакет, а на сиденье, кажется, были сложены брюки и блуза. Сумочка лежала рядом на полу.
Прекрасно. Я смогу одеться и более или менее привести себя в порядок. Действия — это единственное, что способно спасти мои нервы от взрыва.
— Сколько сейчас времени? — тихо поинтересовалась у Миши.
Он прекратил испытующе глядеть на меня, сверился с наручными часами:
— Шесть восемнадцать.
Спросил спустя мгновение, когда я спустила ноги с дивана:
— Ты ничего не скажешь мне? Ни в чем не упрекнешь? Не закатишь скандал?
— А в этом есть смысл? — безучастно ответила вопросом на вопрос.
— Потрясающая девушка, — насмешливо-восхищенным тоном резюмировал мерзавец.
Я встала. Чувствовала себя странно — тело словно чужое, слабое, уставшее. Видимо, все пережитое за последние сутки так сказалось. Что дальше? Свалюсь с простудой? Нервным истощением? Или сорвусь, отвесив своему бывшему-нынешнему пару пощечин и высказав все претензии как о настоящем, так и о прошлом?
Дойдя до стула на нетвердых ногах, я села на него, принялась неторопливо одеваться, обдумывая дальнейшие действия. Здесь не останусь, вызову такси, позвоню Алине, предупрежу, что у меня форс-мажор и задержусь ненадолго. Затем…
Воронов сел, подтянувшись к изголовью, заговорил:
— Ты ушла. Сказала, что чувств нет. — Я кожей ощущала пронизывающий взгляд мужчины. Он напрягал, будоражил, холодил адреналином. — Сначала я это принял, поверил. Скучал адски. Именно адски. Я не утрирую, Олеся. Бегал бессонными ночами да читал популярную литературу по женской психологии, — саркастично усмехнулся, сделав паузу. — И у меня было время все проанализировать, взвесить. И знаешь, эта твоя легенда сразу же затрещала по швам. Я вспомнил, что накануне ты была какой-то отрешенной, на себя не похожей. Когда мы встречались в офисе, ты казалась мне обиженной, разочарованной, но ни в коем случае не равнодушной. И я подумал: дам тебе и себе немного времени и расстояния, обычно это помогает. У меня поначалу даже выходило не злиться на тебя.
Я слушала его, застегивала блузу. Слова цеплялись друг за друга, вертелись, превращаясь в предложения, но по какой-то причине не могла их воспринимать. Они словно бы обертывали сознание в глухую пелену, в то время как оно все еще обрабатывало новость о том, кому я обязана ролью Снегурочки.
— А потом ты ушла на эти курсы, мы стали гораздо реже видеться. И ты изменилась. Будто бы успокоилась, начала все сначала, пошла дальше. Без меня.
Я горько усмехнулась:
— Естественно, допустить такого ты не мог.
— У меня была на то причина. Я не эпизод в твоей жизни, а ты не эпизод в моей, — с глухой яростью припечатал Миша.
Я вгляделась в него: руки сложены на груди, напряженный, хмурое лицо.
— Это ничего не меняет, — подытожила устало.
Надев жакет, я потянулась к сумочке и, достав из нее мобильный, проверила. Чудесно: он работает, заряда хватит, чтобы вызвать такси и уехать отсюда.
— А что именно ты хочешь изменить? — сурово спросил мужчина с готовностью. — Внимательно слушаю тебя.
«А я не слушаю. Ты никогда не скажешь, что любишь», — мысленно дала ответ.
Да уж. Упорства Воронову не занимать. Пока не решит, что все кончено и я ему больше не интересна, он не отпустит.
Я провела рукой по лицу, убирая волосы, кое-как привела их в порядок, расчесав подрагивающей пятерней. Напряженная, готовая подавить колоссальной мощности гнев и боль, но… ничего не было. Лишь пустота и усталость.
— И снова молчание. И снова вернулись к этому вопросу: почему ты ушла тогда? Он прямо как Китайская стена — не снести, не обойти, — язвительно подчеркнул Миша.
Разговор о прошлом не минуем — осознала это четко и ясно, задрожав. Без него точку в настоящем не поставлю. Не прекращу иначе все то, во что мы погрузились сейчас. Он прав: мы вторично вошли в эту реку и вода достает уже до горла. И дальше — лишь тьма глубины, новая беда и новый пепел сгоревших надежд.
Это понимание острием вонзилось в мозг, уничтожив апатию и придав сил. Я встала, заговорила твердым тоном:
— Я собираюсь вызвать такси и поехать домой. Я тебе еще нужна здесь или могу быть свободной?
Воронов издал сухой смешок.
— Свободной тебе уже не быть.
Я скрипнула зубами:
— Прекрати!
— Даже изящно посланный, я чувствую себя счастливым. Поезжай домой, отдохни. Я отпрошу тебя у Матвея и попрошу Алину заменить.
— Не надо, — отрезала, схватившись за дверную ручку. — Я выйду на работу, не вмешивайся. Удачи тебе с машиной.
И тихо вышла в коридор.
На мое счастье, хозяйка уже встала и возилась на кухне.
— Как спалось? — с сочувствием окинула меня взглядом, вернула внимание сковороде, на которой жарились пышные оладьи.
— Спасибо, хорошо, — выдавила я вежливую улыбку.
— Поругались? — проницательная Нина явно заметила мою взвинченность и бледный вид.
Я неопределенно пожала плечами, собираясь перевести беседу в нужное мне русло: отблагодарить за гостеприимство, спросить про обувь, распрощаться.
— Не вини его уж так сильно. Здесь зимой из местных только лихие да умелые катаются. Он очень переживает за тебя. Видно, что любит.
Я кусала губы, молчала. От желания одернуть женщину, резко уйти удерживало лишь понимание, что это будет грубо, невежливо, неблагодарно.
— Будешь завтракать?
— Нина, спасибо еще раз вам с мужем за все, но мне нужно торопиться назад. — Я улыбнулась, постаравшись сделать это искренне.
— Жалко. — Хозяйка вздохнула. — Погоди-ка чуток. Позвоню отцу. Он в это время как раз выезжает в город, тебя подбросит, куда скажешь.
— Еще раз огромное спасибо.
От облегчения и мысли, что скоро попаду домой, приму душ и приду в себя, едва не расплакалась.
— Там в сенях твои сапожки стоят. Я их высушила. Удачи тебе, Олеся.
— А вам хорошего дня и счастливого Нового года, — я благодарно кивнула.
Твердо отказавшись от чашки чая, я оделась, обулась. Машину решила подождать на улице, несмотря на все уговоры Нины посидеть в тепле.
Мне просто нужно было остаться одной.
Занималась зимняя сонная и бледная заря. Здесь, где многоэтажки не стремились ввысь, ее холодную и блеклую розовую акварель, начавшую заливать чистое небо со стороны леса, было отлично видно. Снегопад прекратился, ветер улегся. О непогоде напоминали лишь пушистые, похожие на невесомые облачка сугробы да мохнатые шапки на стволах, ветвях, крышах построек. Тишину изредка прорывал лай собак да звук мотора автомобилей жителей поселка.