Вадим ходил обычно в старом засаленом кителе. На плечах болтались скрюченными ломтиками старого швейцарского сыра погоны с позеленевшими от времени связистскими «жучками». Если смотреть на правый вадимов погон, то бывалый человек мог догадаться, что перед ним лейтенант, так как на нём сохранилась одна звёздочка и дырка от другой, когда-то бывшей на этом месте. На другом же плече погон и вовсе был без знаков различия.
Каждое утро Вадим «лечил» свой гастрит, который грозил перерасти в язву. А посему выпивал кружку горячего молока с растопленным в нём сливочным маслом. Однако к вечеру, в полной мере вкусив радостей опостылевшей службы в этом забытом Богом и чертом медвежьем углу, он напивался вдрызг спиртом, понося всех и вся, и желая своему желудку приобрести язву, хотя бы маленькую, со спичечную головку, которая помогла бы ему демобилизоваться и уехать домой, на запад. Обычно он это делал в обществе какой-нибудь безмужней бабы, а потому не всегда добирался ночевать до своей узкой холостяцкой койки.
Случись тревога, командир не знал, где его искать. И посыльному приходилось обходить чуть ли не пол деревни, пока кто-нибудь не подсказывал, у кого нужно сегодня искать лейтенанта Вадима.
Алёша быстро освоил бухгалтерские хитрости громадной районной базы рыбкоопа, которой командовал Колька Шустрин. Через две недели он знал то, чего ему и не положено бы знать по расчётам Николая Шустрина. Причём, досконально и во всех подробностях — от самого основания базы и до сего дня. Этот факт несколько озадачил Шустрина, но, видя в Алёше понятливого парня, он принял административно правильное решение — не просто «покаялся», но в подробностях объяснил все скрытые мотивы его деятельности.
И выходило, что в эту круговерть расхищения государственной собственности втягивалось всё больше людей, часто призванных охранять и лелеять эту самую собственность по мысли основателей государства. Мало того, условия, в которые были поставлены эти должностные лица и требования, которые предъявлялись к их деятельности, не только поощряли, но требовали нелегального расхищения этой собственности, а, следовательно, неизбежного присвоения части этой собственности. И весь этот поток сверхнормативных «благ» проходил через руки его, Кольки Шустрина, и случись что, — ответ придётся держать ему, Шустрину, как это уже случалось в его жизни. А потому большой риск резонно требовал и своей не малой доли.
И теперь все дела Колька Шустрин не стесняясь вел в присутствии Алёши, как бы приглашая его в сообщники, и в то же время, как опытный педагог, наглядно демонстрировал неизбежность и даже необходимость функционирования этой подпольной экономики.
Обычно с 10-ти до 12-ти утра Колька устраивал «приёмные» часы. Его избушка, добротная, с небольшой ладной печью, походила ни то на сторожку, ни то на каптёрку при базе. Простой некрашеный стол, две лавки, две табуретки, тумбочка и старый самодельный шкаф-буфет. У двери прямо в брёвна были вколочены колки, на которые посетители могли бросить свои шапки и повесить шубы.
Светёлка эта, метров в 15 всегда была аккуратно прибрана, на окошках светились свежие занавесочки, а посуда в шкафике блестела, как солдатские пуговицы на параде. У печки лежали берёзовые поленья. Всё это обиходила кастелянша-уборщица Фенька Шишкина.
Сегодня, наведавшись в избушку, Алёша застал на «приёме» у Кольки командира поста ПВО старшего лейтенанта Анисина. Со стороны можно было подумать, что два приятеля встретились после работы скоротать время за приятной беседой. Оба были приблизительно одного возраста, одеты в ватники защитного цвета, небрежно распахнутые на груди. Хоть и был конец мая, но утренники ещё были холодные. В сопках и на отрогах Сихотэ-Алиня снежные шапки только начали подтаивать. А потому короткий солдатский ватничек был, пожалуй, в этих местах самой популярной демисезонной одеждой.
Старший лейтенант Анисин накануне вернулся из Комсомольска вечерним параходом со сборов, где, видимо, был озадачен новыми заботами, решение которых не могло продвинуться без участия Кольки Шустрина.
Алёша присел тихонько сбоку на лавке. Анисин примолк.
— Ничего, Федотыч, продолжай. Лёха свой человек, — заметил Шустрин.
— Да-а, так вот, Коля, дали мне сроку — к осени построиться и доложить. И все дела. — продолжал Анисин прерваный разговор.
— Ну, давай ещё раз подсчитаем, сколь же тебе по нормам надобно помещений, — доставая счёты сказал Шустрин. — Итак?