Да. Так вот, выступает прокурор, тож майор, по фамилии, как щас помню, Рудый. Начал он рисовать мои враждебные советскому народу действия. Слушаю — и ушам не верю. Вроде, как и не про меня. Думаю — «Вот гад какой!» — потом соображаю, — «Постой, постой, да ведь это ж про меня!» У прокурора выходило, что я, пользуясь своим служебным положением, регулярно утаивал часть довольствия у бойцов, каки не жалея сил и своей собственной жизни бились насмерть с проклятым фашизмом за Родину, за Сталина! Я же занимался своими тёмными делишками, продавал по спекулятивным ценам братским немецким трудящимся, только что освобождённым от ига гитлеровского фашизма, этое самое довольствие, чем дискредитировал славную освободительную Красную Армию. А потом пошло ещё хуже. Вроде бы я передавал этот уворованный харч временно интернированным, бывшим бойцам Красной Армии, попавшим в плен при невыясненных обстоятельствах, коих этапировали на советскую территорию для выяснения личности, и при этом оказывал сопротивление и оскорблял представителей советской власти в лице бойцов и командиров спецвойск НКВД. А поскольку среди интернированных есть бывшие власовцы, своею волею сдавшиеся в плен шкуры, то выходит я помогал злейшим врагам советской власти, кои боролись против неё с оружием в руках, и потому заслуживаю высшей меры наказания, чего он, прокурор, и требует у трибунала!
Гляжу — у танкиста аж шрамы побагровели, но сидит, молчит. Ждёт, пока прокурор кончит. Как только этот Рудый кончил меня обвинять, судейский майор спрашивает у заседателей, есть ли вопросы. — «Есть, — говорит танкист, — Я хочу спросить товарища военного прокурора, на чём основаны обвинения против старшины Шустрина Николая Данилыча помимо рапорта командования спецвойск НКВД и материалов следователя товарища капитана Лопаты? То есть, я хочу спросить, есть ли свидетели всему этому безобразию? Потому как мы выслушали обвинение и речь прокурора, не опросив ни одного свидетеля?» — «Что ж вы, товарищ майор, сомневаетесь в правдивости материалов, представленных командованием спецвойск НКВД? Или может быть в добросовестности нашего лучшего следователя товарища капитана Лопаты? Мне просто странно слышать такие вопросы!» — Попёр на майора Рудый. — «Однако вы не ответили на мой вопрос, — своё гнёт танкист, а у самого рубцы аж посинели, — Из вашего ответа ясно, что суду вы не можете представить свидетелей обвинения. Это первое. Второе. Из обвинения следует, что старшина Шустрин раздавал так называемое украденное довольствие бывшим пленным красноармейцам. Если раздавал, то делал это бескорыстно. Да и что с пленного возьмёшь? Где же тут воровство с целью наживы? Не замечаю. Третье. Вы утверждаете, что старшина Шустрин, раздавая довольствие бывшим военнопленным красноармейцам, тем самым помогал врагам советской власти, которые могли скрываться под личиной военнопленных. Возможно, что среди них и были таковые. Но, возможно, что и нет. Во всяком случае старшина Шустрин не знал о таких личностях, и не выделял никого, так как раздавал довольствие наугад, что он и подтвердил своим ответом на мой вопрос во время слушания дела, о чём есть запись в протоколе. Следовательно, усматривать в действиях старшины Шустрина пособничество врагу, по меньшей мере, подлог!» — «Что-о?! — аж заревел прокурор, — Да вы забываетесь, майор! Как смеете подвергать сомнению самоотверженную работу военно-следственных органов и мешать правосудию жестоко карать врагов и шкурников, пятнающих честь нашей славной победоносной Красной Армии?! Мы не позволим таким, как вы, покрывать этих мерзавцев, набивающих карманы, наживающихся на горе и слезах наших отцов и матерей, на горе тех, кто остался за нашими плечами у развалин городов и деревень нашей родной советской земли! Мы разберёмся ещё и с вами, как вы оказались здесь, в этом зале, что вы делали во время войны, и откуда у вас эти награды!» Тут танкист аж подскочил. Вижу — его трясёт, но спокойно так говорит — «Я всю войну не вылезал из танка. Два раза горел. В июне 41-го и на Курской дуге. И это могут подтвердить мои боевые товарищи. А вот чем занимались вы, товарищ прокурор, интересно было бы послушать! Только судебное заседание не место для такой беседы. Меня же вы не запугаете! Я после этой войны, после всего, что видел — ничего не боюсь! Не рассчитывайте, что своим криком вы сможете убедить меня подписать обвинительный приговор этому человеку! Теперь у меня нет никаких сомнений, что я являюсь свидетелем сведения счетов. Дело от начала и до конца сфабриковано, и я отказываюсь в этом фарсе участвовать! Сегодня же напишу рапорт командующему!» — «Прекратить!» — завизжал прокурор. — «А вы чего смотрите? — набросился он на судейского майора, — Что, онемели?? Немедленно объявите перерыв!!» Судейский встрепенулся и объявил перерыв.