— Ничего, дедушка, Господь, ежели есть, то разберётся. Он больше христианин, чем те, кто его уродовал. Ведь из-за меня-то у него так вышло.
— Не, Никола. Знать, суждено ему было заступиться за тебя. И вправду, по-христиански, по правде он поступил. Не за тебя, так за кого другого бы заступился. Така у ево планида. Мученик, как и Христос. Вить одного племени-народу они-то! Ох-хо-хо… Жисть-то какая. Можно сказать, брат твой во Христе — мучитель первый и вражина, инородец — первый твой заступник и ходатай. Видать, все мы под одним Господом ходим, да только не разумеем того, чем и пользуются своекорыстные подлые людишки.
Сижу, вот, со старухой, гляжу вокруг, думаю. Как же всё складно построено-то в мире! И рыбы, и птицы, и всяк зверь. И все довольны. Только человеку неймётся. Всё-то он хочет постичь, всё переделать. Ничем недовольный он. Видать, создал его таким Господь и в том суть и промысел Господень. Должно, нужны Господу и лиходеи и праведники. Што было б, ежели б все были добрыми? Скукота. Сон. Усе всем были б доволтьны. Никто не строил бы параходов, ни паровозов. Не было б у тя мотора на лодке. Потому как весло есть — и рад. Не холодно — и доволен. Сыт, пьян — чего тебе ещё нужно? Не-е! Ты быстрей бегай, придумывай, штоб у тя дом был лучше, шуба богаче, ружьё справней. Хочешь ты, штоб сосед тя, ежели не уважал, то боялся бы. На то и щука в море, штоб карась не дремал!
— Ну, дед, ты прямо философ! — заметил Анисин. — Однако, не бросить ли нам сетку, Николай? А то сидим, трепемся, а осетры над нами смеются на весь Амур.
— Не суетись, милок. Как раз, вот, время щас будет. Солнышко вон зацепится за Шаман-камень, так и с Богом! У мыска и мечите. Жируют оне ныне там в ямине.
А хорошая беседа — то большая душевная польза. Не могет слова сказать только тот, у кого пусто внутри, пропасть.
— Правильно говоришь, дед Кондрат. Вот поработаю ещё пару годков, уеду на запад. Поселюсь где-либо в центральной России на берегу тихой речки, пчёл разведу. Буду работать помаленьку в колхозной бухгалтерии. Время будет поразмыслить над смыслом жизни, как у тебя.
— Нет, Никола. Не смогешь ты тихо сидеть. На роду у тебя написано бойчить. Вот и фамилие твоё — Шустрин. От слова шустрый. И не надобно тебе быть тише воды, ниже травы. Будь таким, как есть. И тебе хорошо, и людям польза. Ты вить не убивец какой, не вор, не насильник, — и нечего тебе каяться. А што тебя наказали, то по злобе людской. С кем не быват. Зачтётся тебе твоё страстотерпие во имя человеколюбия.
— Ты, дед, как поп меня утешаешь.
— Что ж в том плохого? Утешить человека, укрепить ево дух — то божье дело, справедливое. Ты ж ведь тож так поступаешь. Не сознаёшь, а поступаешь! Знать, доброта в тебя вложена. И в майора того, што за тебя заступился. Он за тебя — ты за него. Вишь, Лексея взял к себе на службу. Калека он. Тяжело, а ты взял его. И не показал, што оказал милость, потому как обидел бы ево.
Што, Лексей, на войне ногу-то потерял?
— На войне, дедушка.
— За каки ж таки грехи попал ты сюды?
— Убил я, дедушка. Пошел сразу с повинной. Вот и здесь теперь.
— Не поверю, што ты душегуб, милок. Нет на тебе каиновой печати! Оговариваешь себя. Кого ж ты убил?
— Убийцу. Твоего давнего знакомца, дедушка, Матюшенко Дмитрия Ивановича.
— Вона как! Знать, молитвы мои дошли до ушей Господа! Што ж, за правое дело пострадать не грех.
— Зачем же ты пошел с повинной? — спросил Николай.
— Что ж, оставить под подозрением других людей? — Не дело.
— Дали-то тебе много за него.
— Хотели больше. Осведомителем был он. Немцам выдавал коммунистов, комсомольцев, евреев, а по началу сам садистски убивал, особо, когда жертвы были беспомощны. Для НКВД при немцах составлял списки тех, кто сотрудничал с немцами. Понятно, и шантажом занимался.
— Ишь, што из простого конокрада вышло! Это я всё виноват. Пожалел ево тогда под Орлом. Надобно, штоб ево тогда селяне кольями забили — не было б ни у меня, ни у тебя, Лексей, такого горя. Поди, знай, где милосердие проявить!
Што ж, не горюй, малый. Ты молодой. Духом окрепнешь. Живи на здоровье, людей радуй. Есть у тебя хто из сродственников?
— Нет, дедушка. Отца репрессировали в 35-м. Как врага народа. Мать немцы расстреляли в Бабьем Яру.
— Вона! Ну таких народных врагов, как твой батька, были полны лагеря. Верно, Николай?
— Верно. Всех реабилитировали в прошлом году.
— Чего?
— Ну, не виновные оне. Пострадали от Сталина.
— Как так от Сталина? А народ куды ж глядел? Как это могет один человек столько людей погубить? Значит — народ ему помогал. То ли облыжным путём, то ли силой, то ли ещё как, а приспособил он всех себе в помощники! Великий грех!