— А жена-то есть у тебя?
— Была. И дочка была.
— Што, кинула тебя?
— Нет. Погибли. Уже после войны. В 46-м. Рассказал мне об этом её земляк. Йосып Сердюк. Прибыл к нам в лагерь в 47-м. За участие в украинском национально-освободительном движении. Бандеровец. Получил 25 лет.
Докия, жена моя любимая, в январе 45-го родила дочку. Я уже в то время здесь был. Но не знала она об этом. А в начале 46-го стали организовывать в их селе колхоз. Первым делом выселили из села кулаков, кто побогаче, и нетрудовой элемент, служителей культа. И Докию выселили. Донесли на неё, что де колдунья и знахарка она. Бабушка её, София, к тому времени померла. Погрузили всех отселенцев в теплушку, а ту теплушку прицепили впереди паровоза, что вёл эшелон с внутренними войсками, которые воевали с националистами. Чтобы бендеровцы не пустили эшелон под откос. Однако, то ли поздно они узнали, что впереди паравоза теплушка с их земляками, то ли сознательно пожертвовали невинными людьми, — того Йосып не знал. Но пустили они этот эшелон под откос. Так и погибла моя Докийця…
— Царствие ей небесное, — перекрестился дед. — Господи, господи! Како народу-то пострадало в сём злополучном веке! И за што же? За словоблудие! Отвернулся народ от Бога, позабыл мудрые моисеевы заповеди, возомнил себя сильнейшим, обуяла ево гордыня великая. Оттого-то все наши беды. Видать, прав пророк Иоанн, близок конец света! Ох-хох…
— Хватит тебе вздыхать, дед. Мрак то всё религиозный. Щас, вот, рыбки наловим — и порядок. Времени, видать, у тебя много думы думать. Вот озаботить тебя каким-либо делом, сразу легче станет. — Заметил Анисин.
— Дурман то есть. Человеку положено думать. И время ему должно быть дадено для того. А так — он говорящий скот. Не дать думать, озаботить повсечасно — всё одно, што залить глаза водкой али чифирём. Не, милок. Глупый и пустой ты человек. Даром, што в командирах ходишь. Не мне тебя переделывать. Таким тя Бог сотворил. Много ещё горя хлебнёт народ по всей Руси от таких, как ты командиров — малых и больших. Народ — он мудр. Истинно говорю: «Не в свои сани не садись!»
А на мои слова не сердись. Прости старика. — Дед поглядел на солнце и продолжал, — Время уж. Берите, ребята, сетку. Как раз возьмёте голубчиков.
Мотор бойко застучал. Дед, как и прежде, стоял у колка с кольцом. Рядом, у самых дедовых ног, сидел, растопырив усы и распушив богатый воротник, кот Сёмушка. Алёша встал и помахал рукой. Кот встрепенулся, мяукнул, встал на задние лапы и тоже сделал взмах лапой. Правда получилось у него так, будто он назойливую муху ловил, а потому кроме Алёши никто этой котовой выходке не придал значения.
Глава 29
Двигатели ровно гудели. Старый самолёт Ил-12 потряхивало на воздушных ухабах. Под крылом, покрытым застарелой копотью, проплывали белыми сахарными головами заснеженные забайкальские сопки. Черными гусеницами ползли от разъезда к разъезду вдоль железнодорожной колеи поезда. Над черными избами придорожных селений пушистыми столбами стояли дымы.
В третьем от пилотской кабины ряду у прямоугольного окошка сидел Алёша. Он с любопытством смотрел вниз, вытягивая шею, потому что крыло самолёта мешало ему. Алёша с удовольствием ощущал полузабытое состояние полёта. Он специально взял билет на самолёт, так как хотел посмотреть на громадную страну сверху, ощутить величие и необъятные просторы, сказочные богатства своей родины.
Когда его везли на восток четырнадцать лет тому назад, было душное лето. Сквозь зарешёченные окна видны были отдельные фрагменты великой дороги к океану, по которой стремительно громыхали на запад воинские эшелоны, а на восток обгоняли их скорбный поезд санитарные поезда да порожняки, спешащие за новым топливом для ненасытной топки войны. Конечно, можно было бы взять билет и на новый реактивный лайнер Ту-104, который теперь раз в неделю совершал рейсы между Москвою и Хабаровском, но летал он очень высоко и быстро, и Алёша опасался, что ничего не увидит. Временами он откидывал голову на удобную мягкую спинку кресла, прикрывал глаза. Перед ним проходили чередой те, с кем ему приходилось сталкиваться за эти долгие четырнадцать лет. Его судьба и их судьбы тесно переплетались, становились единым целым — громадной ветвью-судьбой от великого дерева-судьбы всего народа. И хотя этот народ назывался советским и изображался как единый монолитный дуб, в действительности-то состоял он из многих стволов и веточек, волокон и волоконцев, живущих своею жизнью, загнанной в глубину, но теплящейся в надежде пустить молодые ростки. Советский народ… Это не только те, кто каждый день ходил на заводы или в конструкторские бюро, в поле, в школу, институт, но и те, кто за длинными рядами колючей проволоки от Кольского до Чукотского полуостровов строил, пахал, собирал, изобретал, проектировал, добывал, учил и учился, вглядываясь в будущее, уже подозревая о великом обмане, ввергнувшем его в вязкое безысходное болото страшного крепостничества на бесконечном пути ко всё удаляющемуся несбыточному образу прекрасного будущего. Ещё не пришла пора громко задавать вопросы, требовать того, что декларировал Закон. Слишком силён был страх. Ещё не утихла боль в поломанных рёбрах, ещё кровоточили дёсны, лишённые зубов, ещё всё это было реальностью. Ещё болела память, ещё свежи были раны, ещё не превратились в прах те, кто пал на этом скорбном пути.