В путь отправлялись в начале февраля. Для облегчения багажа я нацепил высокогорное снаряжение на себя и уселся в электричку до аэропорта в арктической куртке и в китайских армейских ботинках для длительной ходьбы. Вряд ли следовало так поступать. В вагоне ехали два парня народности фульбе — два прекрасных рыцаря печального образа, и молдаванин, терзавший на аккордеоне Брамса, однако все уставились на меня, одетого в нелепый костюм. Я выглядел экзотичнее всех.
Взлетели. Покрыть за десять часов расстояние, которое Марко Поло преодолевал четыре года, — вот оно, определение прогресса (а стало быть — печали). Мюнье очень по-светски представил нас друг другу в воздухе. Я приветствовал друзей, с которыми собирался провести месяц: гибкую Мари, невесту Мюнье, снимающую кино про животных, влюбленную в дикую жизнь и в скоростные виды спорта, и дальнозоркого Лео, полного сумбурных мыслей, глубокого и потому молчаливого. Мари сняла один фильм о волке, другой о рыси — о зверях-охотниках. Теперь она летела снимать новый — о двух объектах своей любви: пантерах и Мюнье. Лео же два года назад забросил диссертацию по философии и стал адъютантом Мюнье. Тому нужен был в Тибете усердный помощник — сооружать засады, налаживать аппаратуру, коротать вечера. Что до меня, я не представлял себе, какая роль может стать моей… Я неспособен носить тяжести из-за травмы позвоночника, совсем не умею фотографировать и ничего не понимаю в выслеживании животных. Моей задачей было не тормозить других и не чихнуть ненароком, появись вдруг пантера. Мне преподносили Тибет на блюдечке. Я отправлялся искать неуловимое животное, и моими спутниками были чудеснейший из художников, женщина-волчица и задумчивый философ.
— «Банда четырех» — вот мы кто, — произнес я, когда самолет шел на посадку в Китае.
Зато умею пошутить.
Мы приземлились на крайнем востоке Тибета в провинции Циньхай. Серые линии домов Юйшу карабкались на высоту 3600 м. Землетрясение 2010 года стерло этот городок с лица земли.
Меньше чем за десять лет китайцы с их невероятной энергией разобрали завалы и подняли из руин практически все. Фонари, подвешенные к проводам, освещали идеально гладкую бетонную клетку. Автомобили медленно и спокойно циркулировали по линиям, строгим, как на шахматной доске. Город-казарма — образ будущего как непрекращающейся всемирной стройки.
Три дня мы пересекали Восточный Тибет на автомобиле. Мы направлялись на юг Куньлуня по краю плато Чангтан. Мюнье знал тамошние степи, богатые дичью.
— Мы доберемся до железнодорожной линии Голмуд-Лхаса, — сказал он еще в самолете, — и поедем на поезде до городка Будунцюань.
— А потом?
— Будем двигаться вглубь на запад, к подножию Куньлуня, до Долины яков.
— Она так называется?
— Так называю ее я.
Со мной была черная записная книжка. Мюнье взял с меня обещание не указывать никаких названий мест, если я буду писать книгу. Те места нужно хранить в тайне. Раскрой мы секрет, туда бросились бы охотники-опустошители. Дабы не наводить на след браконьеров, мы взяли за правило обозначать места вымышленными именами из личной поэтической географии; достаточно образные, они выходили точными: «долина волков», «озеро Дао», «грот муфлонов». Тибет превращался для меня в карту воспоминаний, не объективную, как в атласах, а способную пробуждать грезы и хранящую тайны безопасных убежищ зверей.
Мы катили на северо-запад через резаные ступени горного массива. Одно за другим мелькали ущелья, утесы на высоте 5000 метров над уровнем моря, обчищенные стадами. Зима наслаивалась на склоны редкими белыми пятнами; свирепствовал ветер. Фирны едва оттеняли обнаженную породу.
Надо думать, с хребтов за нами следили глаза диких зверей, однако из машины ничего не разглядишь, кроме собственного отражения в стекле. Волка не было видно; завывал ветер.
У воздуха был жесткий запах металла, что не располагало ни к прогулкам по горам, ни к возвращению.
Китайское государство осуществило свой давний проект контроля над Тибетом. Пекин перестал преследовать монахов. Есть более эффективный способ удерживать территорию, чем принуждение: гуманитарное развитие и благоустройство. Центральная власть несет комфорт, и протест утихает. А в случае какой-нибудь местной жакерии начальство удивляется: «Вы еще возмущаетесь? Мы же строим вам школы». За сто лет до китайцев подобные эксперименты ставил Ленин с его «планом электрификации». А Пекин принял эту стратегию, начиная с 80-х годов. Революционная логорея уступила место логистике. Цель при этом остается неизменной: подчинение населения.