Густав аф Гейерстам
Снежная зима
На дворе стоял январь, и с трех часов пополудни сумерки начали окутывать землю. Очертания островов сглаживались все более и более при бледном свете облачного зимнего дня. Высокие ели, тянувшиеся своими верхушками к низкому серому небу, казалось, еще теснее прежнего сдавливали маленькую красную хижину, лежавшую у опушки леса, там, где гора спускалась покато к морю. Над влажною землею и в ветвях дерев свистел и гудел холодный ветер, увлекая за собою дым, подымавшийся из трубы, так что серые волны его, исчезавшие в темнеющем воздухе, разбивались о ветки дерев.
Старый Седерберг стоял на горе и рубил дрова. То были тонкие, кривые сучья, самых странных, причудливых форм, кучами валявшиеся вокруг него на земле. Уже целый час рубил он их, рубил медленно, методически, с паузами, во время которых выпрямлялся и глядел на море. Но когда поднялся сильный и резкий ветер, он схватился рукою за свою правую ногу, издавна сделавшуюся жертвой ревматизма. И так как Седерберг был человек набожный и слыл в своей местности läsare (чтецом библий), то он не выругался, а лишь произнес свое любимое выражение, заменившее у него всевозможные клятвы:
— Это замечательно!
Сказав это, отчасти про себя, отчасти обращаясь к небу, точно желая, чтобы оно услышало его, он бросил взгляд на море, где на верхушках черноватых волн показывались уже белые гребни, плюнул и побрел домой.
— Будет снег, — сказал он, присаживаясь к очагу и протягивая правую ногу поближе к огоньку, чтобы разогреть промерзшие мускулы.
— Будет снег? — спросил голос из отдаленного уголка комнаты, еще освещаемого узловатыми сучьями, тлевшими в очаге и вспыхивавшими от времени до времени красноватым пламенем.
Седерберг взял кочергу и помешал в очаге, затем подложил еще дров и подул на огонь. Пламя на минуту вспыхнуло, но вскоре опять потухло, и затем тлело; разгораясь по временам, в тщетных усилиях одержать верх над слишком сучковатыми дровами.
Слабый свет падал на ту часть комнаты, откуда раздался голос. На низком двухместном диване сидела маленькая сгорбленная старушка, трудясь над кучей картофеля, возвышавшейся перед нею. Своими костлявыми пальцами, которые как бы сливались в одно при слабом свете серого зимнего дня, она брала один картофель за другим, отрывала ростки, уже успевшие образоваться на них, и бросала их затем в горшок с отбитою ручкою, стоявший возле нее. Исследовавши картофель, она всякий раз поворачивалась в сторону огня, и тогда показывалось маленькое худое лицо, изборожденное морщинами, с впавшим ртом и несколькими седыми прядями волос, висевшими над низким лбом.
Седерберг повторил свое уверение.
— Будет снег, — сказал он. — Ветер поворачивает к северо-востоку. И нога у меня болит.
Старуха отодвинула картофель и встала.
— Так я поставлю кофейник в печку, Седерберг, — сказала она весело. На морщинистом лице блестели живые старушечьи глаза.
Подкладывая дрова и раздувая огонь, она прибавила, думая о предстоящих долгих зимних днях:
— Хорошо, что мы уже запаслись сельдями.
Седерберг несколько ошибся на счет снега. Он не скоро выпал. Но на место его явился мороз. Он покорил темные мятежные волны и заставил их лежать неподвижно, образуя точно обширный ледяной мост, тянувшийся от одного острова до другого. А когда лед окончательно окреп и отвердел, пошел снег.
Снег падал тихо и спокойно, как будто неисчерпаемая и могущественная зима из массы облаков, нагроможденных ею там, наверху, посылала свои снежные хлопья на жилища людей и на шхеры. Ровно и уверенно летели снежинки, скрывая под своим белым покровом колодцы, густо усеивая лесные дорожки, исчезавшие под снежною пеленою, окутывавшею всю поверхность земли, а из низких окон маленьких хижин виднелось белое снежное море, и снег подымался до уровня окон.
Жители шхер начинали борьбу с этими снежными лавинами, грозившими задушить их в своих могучих объятиях. Они расчищали дороги в лесах, сгребали снег с крылец и колодезей.
Но вот подул северо-восточный ветер и помог зиме довершить начатое ею дело погребения. Он, как бешенный, носился по земле, нагромождая без устали одни горы снега над другими. День за днем гудел он в закоулках, потрясал высокие дымовые трубы, стучал в двери и заставлял вздыхать лес, как бы измученный этим ужасным нападением Затем буря стихла на несколько дней, и люди вновь начинали дышать легче, показывались из своих тесных жилищ, где они сидели не двигаясь, точно медведи во время спячки, между тем как природа на время как бы получала перевес над людскою волею, и снова брались за свои лопаты и заступы, готовясь, к новым трудам, чтобы только вернуть себе утраченную над природою власть.