Но северо-восточный ветер возвращался, еще более грозный, более могущественный, чем прежде, с дикою разрушительною силою. Он наносил новые снежные сугробы, заметал ими дороги, обволакивал хижины густым, непроницаемым снежным вихрем. Он, казалось, хотел подавить всякую попытку к сопротивлению, похоронить все, сохранившее еще признаки жизни в несчастной местности, над которою он теперь безраздельно властвовал. Он наваливал в лесах снежные сугробы в человеческий рост и призывал к себе на помощь мороз. Мороз хозяйничал с треском, возбуждавшим фантазию людей напоминая им страшные сказания старины, а через полузамерзшие окна ничего не было видно, кроме снежной метели, кружившейся над ветвями стонущих деревьев.
Природа бушевала целые месяцы.
На крайних шхерах, где в отдельных, отдаленных друг от друга, хижинах ютились бедняки, все было тихо, — тихо, как на необъятном кладбище, где только одно чудо может возбудить жизнь, когда часы бьют полночь, а могилы раскрываются. Хижины были разбросаны по этому кладбищу, точно небольшие белые мячи, которые круглыми комьями выделялись над волнистою снежною массою; казалось, что снежное море, скованное и как бы окаменевшее подо льдом, с неудержимою силою выступило из своих берегов, и могучие волны его застыли в виде ряда чередующихся снежных долин. А когда сообщение делалось невозможным, и припасы иссякали, начинался голод.
Седерберг занимался целые дни тем, что ходил в сарай и ухаживал за коровою. Он тщательно закупорил все щели, чтобы она не озябла, поправил крышу, чтобы в нее не мог проникнуть снег, начавший уже пробираться в сарай. Корму он давал ей возможно экономно, заботясь только о том, чтобы молоко как-нибудь не исчезло.
Каждый раз, когда Стина доила, они измеряли молоко. И оба старика с испугом глядели друг на друга, если оказывалось, что корова дала на полкварты меньше, чем накануне.
Каждый день они со страхом раздумывали о том, что будет с ними, если корова вдруг погибнет, и они будут принуждены целую зиму питаться только сельдями и картофелем и запивать их водою, потому что без коровы они вряд ли будут в состоянии выдержать зиму, и в долгие однообразные дни единственным их развлечением было давать корове есть и ухаживать за нею.
Корова стояла в тепле, с соломенною подстилкою под ногами, в хлеве, все щели которого были старательно закупорены мхом, и целыми днями жевала солому или сено. Каждый раз, когда старуха показывалась на пороге, корова встречала ее мычанием, испуганно поворачиваясь к двери, через которую порывисто врывался снежный вихрь, бушевавший на дворе. А когда корова оставалась одна, то в комнату доносилось иногда ее мычание, как только ветер поворачивал в сторону хижины. Мычание коровы было единственным живым звуком, доносившимся до слуха стариков, за исключением, конечно, их собственного голоса, и они всякий раз прекращали свою работу и прислушивались, когда этот звук заносило к ним ветром.
— Жаль, право, скотины. Она мычит, потому что скучает за людьми, — говорила старуха.
И, надев на свою тощую фигуру старый овчинный тулуп, она с трудом пробиралась к сараю и начинала ласкать корову и разговаривать с нею.
Старушка Седерберг рассказывала корове длинные истории, и гладила по белой звездочке, красовавшейся у нее на лбу. И корова понимала сердечное отношение к ней хозяйки: она клала ей голову на плечо и мычала всякий раз, когда старуха уходила.
Но иногда и Седерберг присоединялся к жене. Тогда они проводили в хлеву целые часы и ласкали свою любимицу и болтали с нею.
— Мы точно в обществе, — говорил Седерберг задумчиво.
И они боялись лишиться и общества, и молока.
Но что и с ними может случиться что-нибудь, об этом они весьма редко думали.
Самому Седербергу было уже за шестьдесят лет, жена его на десять лет старше. Но они уже столько лет прожили вместе, что привычка к жизни изгладила у них, так же как у многих других, мысль о смерти, не возникала она даже и теперь, когда можно было с часу на час ожидать последней минуты. Старуха была маленькою женщиною, очень бодрою, несмотря на свои лета; веселая от природы, она всегда любила жизнь. Но Седерберг отличался более замкнутым и вдумчивым характером, и, несмотря на то, что был гораздо моложе, его здоровье было гораздо слабее здоровья его жены. Ревматизм, захваченный им в осенние и весенние вьюги, когда ветер и дождь во время рыбной ловли и езды на лодке беспощадно терзали его тело, лишил гибкости его члены и даже заставлял иногда по целым дням лежать в постели, так как страдания достигали по временам слишком больших размеров.