— И что, станешь магом? — спросила я.
— Попробую. Уж во всяком случае за торговца замуж не пойду.
— Вообще ни за кого не пойдёшь?
— Не знаю, — смущённо улыбнулась Натэль, делая очередной глоток гинта. — Пока никто не звал. Позовут, так и подумаю.
— Комнаты готовы, можно идти спать, — порадовала нас Аль, шумно приземляясь в последнее свободное кресло и вытягивая ноги к камину. — Кому отдельную?
— Мне! — хором выпалили мы с Натэль.
— Бросьте кости, — посоветовал Иреас, как раз проходивший мимо с тарелкой дымящегося жаркого.
Побалансировав немного на скруглённом ребре, кость всё-таки остановилась шестёркой кверху. Не удержавшись, я восторженно захлопала в ладоши. От выпитого в голове шумело всё отчетливей. Оно, впрочем, и хорошо — может, хоть засну сразу. И приснится мне розовый крылатый единорог, а не жуткий призрак какой-нибудь.
— Повезло тебе, — улыбнулась Аль. — Идём спать, встать придётся на рассвете.
Лестница предательски покачивалась под ногами, заставляя цепляться за перила. Последние две кружки оказались определённо лишними. Вот Натэль словно и не пила, спокойно шла рядом, ещё и меня поддерживала. Было стыдно, но внятно извиниться сейчас я была не в состоянии.
— Налево, первая дверь, — подсказала откуда-то сзади Аллора.
Ох, хорошо, что недалеко. А то пол уже окончательно отказался лежать спокойно, плясал и раскачивался под ногами. Светильники на потолке так вовсе кружились парами в каком-то безумном вальсе. И ведь выпила-то всего ничего, можно сказать…
Встретившись лицом с подушкой, я испытала просто невероятное облегчение, обняла её, как родную, и блаженно закрыла глаза. Комната вокруг продолжала вращаться, но теперь это уже не так нервировало. Прямо скажем, теперь это уже было мне безразлично.
— И что там было? — хмуро поинтересовался Рэймон.
— Ты правда хочешь это знать? — задал встречный вопрос Алланир, наполняя свой стакан до краёв.
— А ты всё-таки сволочь, Освир, — криво улыбнулся Иреас.
— А я когда-то пытался это отрицать?
— Но сделать такое ради спасения собственной шкуры… гадко даже для тебя. Думаешь, она простит тебя когда-нибудь?
— Нет, — без тени улыбки качнул головой Алланир. — Знаю, что никогда не простит, тут и думать не о чем. Одна поправка — речь не только о моей собственной шкуре. Ты, конечно, не поверишь, но как раз о себе я сейчас не думаю.
— Полагаешь, всеобщее спасение стоит сломанной жизни одной человеческой девчонки?
— Не думаю, что это сломает ей жизнь, — сделав большой глоток мутноватого самогона, медленно выговорил Алланир.
— Плесни, — попросил Рэймон, пододвигая свою кружку.
— Обойдёшься.
— Так и будешь пить один?
— Буду. А что, нельзя?
— Нир… — как-то неуверенно протянул Рэймон. — Не стоит. Мы утром идём в Ущелье всё-таки.
— Я помню. Утром буду в порядке, не волнуйся.
— Но…
— Сгинь, Рэй! — прорычал Алланир, резко подаваясь вперёд и расплёскивая содержимое кружки по столу. — Иди уже, куда должен, и не трогай меня! Или хочешь, чтобы я сорвался и убил тут кого-нибудь?!
Рэймон нахмурился, но не сказал ни слова. Просто поднялся из-за стола и медленно пошёл через зал к лестнице. Иреас остался сидеть, скрестив руки на груди и тупо глядя на свою почти пустую кружку.
— Хочешь за мной присмотреть, чтобы правда кого-нибудь не убил? — неприятно улыбнулся Алланир.
— Пытаюсь понять, зачем ты это делаешь, — ровно отозвался Иреас.
— Что именно "это"?
— Зачем так поступаешь с девочкой, если любишь её?
Новая порция самогона полилась в опустевшую кружку.
— Как ты вообще ухитрился совместить меня и любовь в одном предложении? — саркастически процедил Алланир.
— Сам удивляюсь, — хмыкнул Иреас. — Но ведь я прав?
— Тебе лучше уйти. Иди спать.
— Дурак ты, Освир.
— С кем поведёшься…
Ручей тихо журчал внизу, в небольшом овраге. А трава была мягкой и душистой. Так хотелось откинуться назад, просто лечь на спину и бесконечно смотреть сквозь кружево листвы в ясное голубое небо. Но очень уж не хотелось открывать глаза. С закрытыми лучше было слушать звуки прекрасной летней природы, медленно и спокойно засыпая под их тихую мелодию.
Трава была шёлковой и нежной. Она неторопливо скользила по моей коже, вызывая мурашки своими лёгкими, почти невесомыми касаниями. И хотелось, чтобы это едва ли не мучительное удовольствие не прекращалось как можно дольше. Никогда.