Село некогда, в далекие времена, любопытно застраивалось: три улицы шли параллельно, огород в огород. Улицы здесь, в Полесье, широкие, не уже минского проспекта. Так бы и дальше строить. Но когда начали перекраивать усадьбы — у кого обрезать, кому добавлять, — новые хаты повыросли между улиц без всякой планировки; новые хаты — добрые особняки, оазисы в «грустном ландшафте». Даже сейчас, зимой, когда все вокруг голо, хатам этим придают уют сады. «Садок вишневый возле хаты».
Когда Иван Васильевич сказал про планировку, Виталия с сарказмом ответила, что строились тут те, кто имел право ставить хаты по принципу: «Где хочу, там и строю», — бывшие председатели колхозов, сельсовета, бригадиры, сельповцы, участковый милиционер.
— Хвощ вон повернулся задами к Василькову и подсунул ему под окна уборную. Пускай нюхает.
Олег Гаврилович укоризненно покачал головой, не одобряя такие неэстетические выражения учительницы. А ей хоть бы что.
— Они перегрызлись когда-то, два председателя, колхоза и сельсовета, готовы были съесть друг друга. Но умный секретарь райкома обоих турнул. Прошлым летом Васильков яблоки крал у Хвоща. А тот пальнул ему солью в мягкое место. Товарищеский суд был. А мама — заседатель. Нахохотались все до колик… Виталия со смехом, с юмором рассказывала о «прославленных» здешних новоселах. Иван Васильевич отмечал чрезмерно едкий и порой безжалостный тон ее рассказов. Это его по-отцовски беспокоило: нечего молодой учительнице быть такой злой, человеческие слабости надо высмеивать, подлость — карать, но не валить все в одну кучу, не разжигать в себе злобу и ненависть. Сказал об этом осторожно, мягко. Олег Гаврилович охотно поддержал. Виталия не стала возражать: она согласна. Согласна с ним — Олегом. Она всегда будет с ним согласна, только бы он дарил ей свое внимание, ласку. Милая и умная женская покорность!
Антонюк подумал, что, если они станут мужем и женой, эта покорность может погасить в ней много добрых ярких искр.
«Я любил Ольгу, любил Надю. Я — грешен… Но я не потушил их огня, ни одну не сделал своей тенью, женой в патриархальном смысле, любовницей в обывательском понимании. Не потому, что я такой… передовой, нет, скорее всего потому, что они такие. Оставались верны своему характеру. Останься и ты, дитя, сама собой, каков бы он ни был, твой избранник! Но как сказать тебе об этом?»
На «проспекте» Виталия стала серьезной и озабоченной. Подошли к новому двухэтажному зданию из белого кирпича. Рядом с почернелыми хатами (тут, на улице, почти все — старые) он выглядел дворцом. Виталия показала на него:
— Контора совхоза. Красиво, верно? — Она спросила, казалось, с гордостью, но тут же повернулась в другую сторону и сказала грустно: — А там наша школа. Правда, зато у нас два здания. Другое вон на той улице, церковь. Кончим урок здесь и бежим туда. Под дождем, в метель. Отличная зарядка.
— Есть школы, где положение хуже, — сказал Олег Гаврилович.
— Великий оптимист! Как ты умеешь утешать своих подчиненных! Но объясни мне: почему контору для бухгалтеров надо строить в первую очередь?
Олег Гаврилович пожаловался Антонюку:
— Никак не может понять, что это разные ведомства, разные источники финансирования.
— Не могу! Этого я не могу понять! И не хочу! — почти крикнула Виталия со злостью. — Я знаю одно: все источники — из одного источника.
Директор пожал плечами.
— Наконец, основа всего — материальная база.
— А вот это я понимаю, дорогой Олег Гаврилович. Сдала политэкономию на пятерку, — сказала она кротко, с улыбкой, но за улыбкой этой скрывался сарказм, который позабавил Ивана Васильевича и успокоил.
— «Да нет, кажется, не так легко сделать ее покорной слугой. Бунт — ее стихия. Она еще покажет тебе зубки, господин директор».
Потом повела к клубу и… к лому директора совхоза. Как школа с конторой, так и эти строения стояли друг против друга, через улицу. Девушка ничего больше не стала объяснять, сказала только, что бывший директор, верно, думал о планировке села, а потому не полез на огороды, а поставил скромный финский домик в ряд с хатами. Домик сам по себе действительно скромный, но оброс пристройками — шлакоблочной кухней, чуть не больше самого дома, застекленной верандой; на дворе — кирпичный погреб и хлев, где свободно может разместиться полдесятка коров и столько же свиней.