Лада крутнула регулятор громкости и отправилась решать свои задачи, космическую и душевную. Иван Васильевич остался с внуком, который не мог оторваться от телевизора. Синих смерчей над карнизом крыши уже не видно, только танец снежинок на фоне освещенных окон соседнего дома. Все сложно в этом мире. И у каждого своп проблемы. Даже у этого малыша. Но самые сложные из них те, что связаны с взаимоотношениями людей. В тот же вечер жена прямо-таки ошеломила его последними новостями. Опять приходила Миля, жаловалась на него Ольге! Растревожил мужа, выбил из творческой колеи, нервничает человек, не ест, не пьет.
— Ничего — похудеет, это ему на пользу, — довольно равнодушно поначалу ответил Иван Васильевич.
Но жена стала укорять:
— Ну чего ты задираешься со всеми? Вот ведь человек! Не научили еще тебя. Ну там, в сельском хозяйстве, воевал, так там ты хоть специалист. А в Будыковы станки зачем ты лезешь? Что ты понимаешь в них?
— Ничего. Но в группе есть инженер-станкостроитель. А лично я немножко разбираюсь в людях, в кадрах, в организационной работе, в партийной. Вам с Будыкой хочется полной бесконтрольности? Я никогда не поднимал шума, когда проверяли мою работу. А проверяли почаще.
— Во-первых, ты не на службе и мог отказаться.
— Из партии на пенсию не выходят, Ольга!
— А если уж взялся, то неужто нельзя было сделать так, чтоб не погубить нашей дружбы. Столько лет дружили!
— Если она за столько лет не закалилась, наша дружба, значит, не та сталь.
— Ох, Иван, Иван! Тебе хочется потерять друга, который всегда может помочь, поддержать?
— Я не падаю, Ольга.
— Когда будешь падать, поздно поддерживать. Я не меньше тебя не люблю блата, но такова жизнь. Ты вдруг уехал к Васе — у меня замерло сердце. Кто мог бы дозвониться до части? Валентин смог. Теперь он пригласил к себе на работу Геннадия.
Вот это и ошеломило.
— Будыка пригласил нашего зятя? Сам? Когда? Через кого?
— Вчера от его имени позвонили Геннадию на работу.
— И ты молчала?
— Иван! Ты и в этом готов увидеть бог знает что. Надо же парню расти.
— На заводе расти нельзя? Для хорошего инженера завод — лучшая школа. А он без году неделя инженер — и уже в институт лезет. Небось с радостью согласился?
— Почему же не согласиться, если предлагают лучшее?
— Значит, со мной можно и не советоваться? Я — нуль. Пенсионер. Так?
— Он самостоятельный человек.
— Когда сидел на моем горбу, тогда вы молчали о самостоятельности! Самостоятельные!
Антонюк выругался. Ольга знала: Иван при ней отпускал крепкое слово в три года раз, когда возмущение его, как говорится, поднималось до колокольни; вот тогда и бил этот большой колокол. По-женски мудрая, она тут же спешила погасить. гнев мужа — уступкой, мягкостью. Ольга и сейчас постаралась восстановить мир и лад, но меж ласковых слов вздохнула, призналась:
— Ах, Иван! Перестаю я тебя понимать.
Ему тоже стоило немалых усилий погасить злость; осталось только удивление и даже своеобразное восхищение другом: «Ну, ты и Остап Бендер, Валька! Однако все больше и больше выдаешь свою неуверенность».
Можно довести спокойствие до равнодушия: делайте что хотите, мне все равно. Но Антонюк знал, что тогда, по сути, наступает гражданская смерть человека, коммуниста. Он до этого опуститься не мог. Когда Ольга уже забыла про разговор о зяте, довольная, что муж стал таким добрым, уступчивым, он вдруг попросил:
— Позвони ты этому будущему великому конструктору, попроси приехать.
Она не поняла, удивилась и обрадовалась.
— Валентину Адамовичу? Иван Васильевич улыбнулся.
— По-твоему, он еще будущий? Боюсь, что бывший. Я о зяте твоем говорю.
— Он такой же и твой, — обиделась Ольга. — Чтоб сейчас приехал? Поздно уже.
— Пусть хоть па сына посмотрит! Поздно! По неделе не видит сына!
Ольга почувствовала, что Иван опять «заводится» — так она это называла, — и опять начала «спускать на тормозах» (его определение).
— Я позвоню. Но прошу тебя: говори с ним спокойно. Обещаешь?
— Разве я когда-нибудь кричал?
— Нет. Но ты иногда говоришь так язвительно, что это обижает.
— Ах, как ты боишься зятя обидеть. А как он со мной разговаривает в последнее время, ты не слышишь?!
— Нет, слышу. И говорила ему.
— Представляю, как ты говорила. Уверен, что ты больше извинялась.
Сверхделикатность жены в иных случаях трогала, а в иных злила. Он слышал через дверь, как она говорила по телефону, сперва с дочерью, потом с зятем, долго уговаривала ее и его приехать. Отрываться от телевизора, ехать по морозу в метель им не хотелось. Зять, видимо, выпытывал, зачем он так срочно понадобился. Ольга Устиновна отвечала приглушенным голосом. Иван Васильевич понимал ее положение. Нельзя сказать правду, потому что тогда Геннадий может не приехать, и врать Ольга — не умела, так что приходилось говорить какую-то полуправду, малоубедительную для упрямого и самоуверенного инженера. В сущности, старая женщина вынуждена была унижаться перед детьми.