Еще раз внимательно присмотревшись к балке, высовывавшейся метра на полтора из-за стены второго этажа, я понял, что, если вот сейчас, сию минуту, не сделаю стойку на этой балке, до самой смерти не буду себя уважать. Насвистывая бодрый мотивчик для того, чтобы настроить себя на подвиг, я вбежал по сходням на перекрытие второго этажа и небрежно ступил на балку. Тут же я услышал встревоженный крик, сладко отозвавшийся в моем сердце:
— Ой, девочки, смотрите!
Я спокойно, словно по половице, прошел по узкой плоскости балки до ее конца, развернулся на девяносто градусов, присел и спокойно выжал стойку, зацепившись пальцами за край, регулируя равновесие упором ладоней.
В природе все замерло. Наступила мгновенная гробовая тишина. Все боялись не то что слово сказать, даже кашлянуть, только бы не вспугнуть меня. И я решил «завернуть» со стойки еще и горизонтальный баланс на локте… И надо же! Как раз в эту минуту меня потянуло посмотреть, где там стоит этот проклятый чан с известью, не угодить бы в него… Оказалось, что я торчу ногами в небо — как раз над этим чаном. Стоило мне увидеть известку, как меня неудержимо потянуло именно в нее, будто прыгуна с вышки в Черное море.
Правда, я еще успел сделать вид, что столь необычный полет в чан с известью специально запрограммирован, ноги мои занесло назад, я изогнулся и с криком «Ура!» полетел в бак. Хорошо еще, что в полете успел извернуться, словно кошка, которая, как известно, всегда приземляется на лапы, и угодил в известку не головой, а ногами.
Многоголосый девичий вопль сопровождал мой полет.
— Девочки! — уже выныривая из чана, услышал я отчаянные голоса. — Борька с лесов упал! Борька разбился!..
Кажется, это кричала та самая добрая Люся, которая мечтала для себя о такой же любви, как моя к Ляле.
Известь, возмущенная моим вторжением, с чавканьем выбросила из чана белые ошметки, но сомкнуться над моей умной головой я ей не дал, потому что, хоть и ободрал ладони, но успел вцепиться в жесткие края чана. Некоторое время я так и сидел по горло в извести, соображая, весь я цел или по частям, и, одурев от своего полета, слышал и не слышал, как бежали по сходням девчата, перекликаясь встревоженными голосами.
Первой я увидел свесившуюся над краем чана Ляльку. Она вырисовывалась, словно в тумане, но я не ошибся: это ее милое лицо появилось надо мной, и я даже услышал потерянное: «Боренька, как же это?»
— Ку-ку! — сказал я, высунулся из чана до пояса и влепил Ляльке прямо в губы жгучий поцелуй.
В первую секунду я не понял, что произошло, но в ушах у меня зазвенело так, что запрыгали перед глазами огненные звездочки. Оказывается, Лялька за мою отчаянную храбрость и не менее отчаянную галантность влепила мне отменную затрещину, вложив в нее всю полноту своих чувств.
— Ты что же дерешься?! — мгновенно придя в себя, удивился я, увидел лишь Лялькину голубенькую приталенную кофточку со стороны спины и возмущенно вздернутый кверху хвостик косынки, белой в красный горошек.
Не буду говорить, какой тут вокруг меня поднялся галдеж. Все с хохотом и дурацкими советами, вроде: «Получил по правой, подставляй левую» — принялись протягивать мне руки, чтобы тащить из чана, но я гордо отказался от помощи, перевалился через край чана и выбрался сам.
Щека горела от Лялькиной затрещины, хохот парней и особенно девчонок не очень-то ласкал мой слух.
Выручил меня наш командир Юра, на счастье оказавшийся здесь же. Всей полнотой своей власти он предопределил дальнейший ход событий.
— Снимай с себя все! — крикнул он. — Ребята, быстро шланг! Включайте воду!
— Юрий Матвеевич, ну как же! — попробовал было воспротивиться я.
— Снимай, говорю! Известь ведь! Марш в дверной проем!
Оставляя за собой белые лепешки, я нырнул в будущую дверь будущей школы, сбросил с себя тяжелые от извести штаны и ковбойку.
Тугая струя воды ударила меня в живот с такой силой, что я невольно ойкнул и завертелся на месте, подставляя «душу Шарко» то бока, то спину.
Добрых десять минут Юра прополаскивал меня из брандспойта, пока я не замерз и не завопил на все горло, клятвенно заверяя нашего командира, что никогда больше так не буду.
Наконец-то он отпустил меня, наказав бежать в перевязочную и привести в порядок руки, которыми надо было все-таки работать. Тело горело так, как будто меня нажгли крапивой, но настроение было преотличное, в пору опять на двутавровой балке стойки загибать: я видел перед собой встревоженное лицо Ляли, слышал ее испуганный голос: «Боренька, да как же это?»
Ребята притащили для меня из склада новый комплект рабочей одежды, правда, Юра тут же пообещал высчитать его стоимость из зарплаты, чем несколько омрачил радость.