— А как его зовут?
— Говорят, Неро… Его тут на вокзале уже приметили: ни дежурные, ни милиционеры не трогают: сочувствуют, — может, все-таки найдет своих…
Неро мелькнул на привокзальной площадке и побежал вдоль шестой платформы, от которой, как сказал диктор, должна была отходить электричка в сторону Загорска.
Папа взял меня и Павлика за плечи и поставил так, чтобы вдоль состава нам была видна вся электричка.
Облезлый бок худого, как скелет, Неро мелькнул впереди. Собака, улучив минуту, вскочила в вагон. Двери захлопнулись, поезд тронулся.
— Куда это он поехал, дядя Петя? — спросил Павлик.
— Кто его знает? Я ведь сказал: хозяина ищет. А где ему выходить, только он знает. И ведь помнит, с какой платформы на какую перебегать, на какой поезд садиться.
— Дядя Петя, давайте возьмем Неро себе! Почему его до сих пор никто не взял?
Конечно, Павлику легко было говорить: дома у него нет ремонта, а есть нормальная «семейная жизнь».
— Говорят, брали, — ответил папа. — Да только никто ему не нужен. И цепи и веревки — все рвет и убегает. Ему хозяин нужен. Маршрут-то, видно, точно отработал. Он его знает, по нему и ездит… А хозяева, говорят, уехали совсем.
— Да как же ее бросили? Почему с собой не взяли?.. — Я едва сдерживался, чтобы не заплакать.
— Как, говоришь, бросили? — переспросил папа. — А вот садитесь в вагон, покажу, как бросают…
Мы сели в электричку, которая я уж и не помню до какой станции шла. Я и сердился на папу за его жестокие слова и в то же время понимал, говорил он правду: никто не заменит Неро его хозяина, как бы ни старались чужие люди его приютить.
— Кормят-то хоть его?
— Конечно, кормят. Кто кусок хлеба кинет, кто еще чего. Только эти куски-подачки ему не нужны. Какая уж тут еда, когда свои, самые любимые бросили…
Электричка тронулась, набрала скорость, и замелькали мимо окна вагона какие-то корпуса, трубы, заборы, дачи, станции с расходящимися стрелками путей. Звонко перестукивались на стыках колеса. Вагон потряхивало.
Вскоре электропоезд вырвался за пределы города, и потянулись вдоль путей оголенные перелески, начинающие облетать березовые рощи, из которых на первый план уже выступали темные ели.
Был еще октябрь, но холода в этом году начались что-то уж очень рано. Здесь, за городом, все уже готовилось к зиме. Кое-где заносило первым снежком черные поля, блестели под неярким небом лужицы, подернутые льдом, стыли деревья, неуспевшие сбросить летнюю роскошную листву. Теперь их насквозь продувало холодным осенним ветром. Вокруг было пустынно, студено, неуютно. Хотелось домой, к теплой печке, что в деревенском доме у дедушки, или хотя бы в московскую квартиру, к батареям, в которые, правда, еще не пустили горячую воду…
На одной из станций мы вышли на платформу. Ничего примечательного здесь не было. Лишь неподалеку виднелась большая свалка.
— Вот тут у них обычное место собраний, — сказал папа.
— У кого — «у них»?
И тут я понял, что можно было не спрашивать.
Стая голодных, одичавших собак, больных, грязных, обшарпанных, рылась в отбросах. Две собаки дрались из-за каких-то объедков. Черненькой шавке посчастливилось раздобыть то ли кость, то ли кусок заплесневелого хлеба. Трусливо поджав хвост, она подалась было с добычей в сторону, но не тут-то было. Сейчас же за нею погнались штук шесть здоровенных, одичавших от голода и холода псов.
Какой-то эрдель налетел на шавку, сбил ее с ног и только завладел добычей, как подоспели остальные, и поднялась такая свалка с визгом, рычанием, воплями, что хоть уши затыкай.
Дравшиеся собаки отскочили друг от друга, в середине остался самый здоровенный пес. Весь ощетинившись, он к самой земле пригнул голову, как будто хотел сказать: «Мое!» Остальные злобно рычали на него, но подойти боялись. Издали завистливо тявкали дворняжки.
— Ай-яй-яй, ай-яй-яй, ай-яй-яй! — все вопила обиженная шавка, унося ноги подальше от места побоища.
— Ну вот, — сказал папа, — дома у вас «Собачье царство», двор, где, как говорит дядя Коля, дамочки с накрашенными коготками пуделей водят. А здесь — самый настоящий «собачий капитализм»: кто сильнее, тот и прав.
— Да откуда их столько?
— А со всех окрестных дач… Весной у каждой этой собаки был хозяин. Любили этих псов, ласкали, давали вкусные кусочки. Осенью хозяева разъехались, а собак бросили. Гаже такой подлости быть не может. Я бы таких, с позволения сказать, «людей» по всей строгости закона судил как предателей.
— Куда же им теперь?