Пока Лялька была маленькая, Сима еще терпела ее, а выросла да еще расцвела, тут-то все и началось. Последнее время из-за Ляльки у Темы и Симочки скандал за скандалом. Потому-то Лялька и в стюардессы подалась и десятый класс экстерном окончила, почти год дома не жила…
Друзьям своим я говорил, что хорошо, мол, работать в стройотряде, когда есть к кому в деревне сбегать, молочка попить, редиской похрустеть. Дядя Фрол и тетя Маша и мне не чужие, да и Аполлинария Васильевна тоже. Много раз я проводил летние каникулы в Костанове, случалось, и одновременно с Лялькой. И дрались и мирились… А теперь вот оба, считай, уже взрослые…
У дяди Фрола я надеялся хоть иногда бывать с Лялей наедине, без ее назойливых, как мухи, подружек, всюду сующих свои носы, ужасно противных девчонок, которые, по выражению Аполлинарии Васильевны, «лезут тебе в глаза и уши, как ады́».
Спохватившись, что торчу в окне больницы безо всякого смысла и этим обращаю на себя внимание посторонних, я отправился искать третью палату, чувствуя себя неловко: такой молодой и здоровый, а голова у меня, с точки зрения взрослых, если бы они могли подслушать мои мысли, забита всякой ерундой. И это в то время, как совсем рядом лежат и мучаются люди, столько хлебнувшие лиха в свои молодые годы, что аукается им это лихо болью и страданиями и через тридцать пять лет.
Мне даже представить себе было трудно, что такое постоянная, то затихающая, то усиливающаяся, ноющая боль. Осколки, засевшие в теле, которые почему-то нельзя вытащить, мучают дядю Фрола и когда он сидит в своей колхозной конторе (работает дядя Фрол экономистом) и когда возится в саду или с пчелами, да просто — спит или обедает. А у меня, например, в жизни ничего не болело, за исключением пустяков, когда треснешься обо что-нибудь или тебя треснут…
Мучимый жалостью к своему дядьке и в то же время тягостным желанием поскорее уйти отсюда, я прошел по коридору и тихонько приоткрыл дверь, на которой синей краской была написана цифра «3».
Негромко покашляв, чтобы привлечь к себе внимание, вошел в палату.
Дядя Фрол
Дядя Фрол лежал, закинув руки за голову, лицом к двери. Едва я вошел, он подмигнул мне, будто ему вовсе и не было больно, сочувственно спросил:
— Никак Лялька задержала?
— Халатов в больнице не хватает… И потом у вас «тихий час», — пролепетал я охрипшим голосом, чувствуя, что краснею с головы, до пяток.
— «Тихий час» бывает днем, а сейчас вечер, — как бы про себя заметил дядя Фрол. — А халатов действительно не хватает. К тому же Аполлинария Васильевна далеко не всем их выдает.
Я промолчал, потому что насчет логики дядя Фрол кого хочешь за пояс заткнет. Да и что я мог сказать? Аполлинария Васильевна ни свою внучатую племянницу Ляльку, ни меня всерьез не принимала, это давно известно. И сейчас она решила оградить его от посещения здоровых, молодых и сильных, как будто мы в чем-то виноваты, что такие. Был же и дядя Фрол когда-то молодой и сильный! К тому же я точно видел, ему приятно, что мы с Лялькой к нему пришли.
Устроившись на стуле возле койки, я стал выкладывать в тумбочку всякую снедь, что натолкала мне в сумку тетя Маша.
Тягостное чувство жалости к Фролу, смешанное с ощущением вроде бы вины, что мне не понять ни его мысли, ни его состояние — снова охватило меня.
Война закончилась тридцать пять лет назад. Страшно подумать, как долго она дает о себе знать таким, как дядя Фрол. И вовсе не памятью о геройских подвигах, о которых написано столько книг и снято столько фильмов, не салютами в дни и юбилеи Победы, а муками и страданиями, как будто, отгрохотав залпами орудий и взрывами бомб, война не умерла, а лишь затаилась, рассыпавшись миллиардами мелких осколков, и каждый осколок кого-нибудь да поразил, застряв в «мягких» и «твердых» тканях, а то и в душах тех, кто потерял не только молодость и здоровье, но и близких и родных… Я даже представить себе не мог, чтобы меня могло ранить или убить. И так, наверное, каждый. Но ведь дядю Фрола ранило? К тому же на всю жизнь?..
Странное чувство владело мной здесь, рядом с больничной койкой дяди Фрола. Мне казалось, что он считал обыкновенным все, что пришлось ему пережить, потому что вместе с ним войну переживала вся страна. Мне же трудно было ответить, а смог бы я вынести все то, что пришлось взвалить на свои плечи ветеранам в роковые сороковые годы, а потом — еще три с половиной десятка лет жить и работать с осколками в теле? Какой же должен быть высокий болевой порог у моего дядьки, и как мне со своим микроскопическим опытом жизни при полном отсутствии заслуг перед обществом — далеко до него… То, что полностью поглощало меня: Лялька, провал на экзаменах в институт, дела в стройотряде, куда проник я тоже контрабандой, поскольку как был, так и есть никакой не студент, — все это было ничтожным по сравнению с масштабами, с какими всю жизнь имеет дядя Фрол. Но ведь и мое, близкое, тоже кому-то важно?.. Да хотя бы мне!.. Любая жизнь начинается не ахти с каких высот. Не ступив на первую ступеньку, не доберешься до верхней. Кто знает, может, и мне когда-нибудь доведется сделать что-то большое для близких и родных, дорогих мне людей, для своей страны?..