При тусклом колеблющемся свете лампадки кто-то, завернутый в белый саван, маячил перед образами между полом и потолком.
Я зажмурился и не сразу открыл глаза: человек в белой рубашке, замотанный в простыню от подмышек до колен, по-прежнему пребывал в пространстве перед иконами, занимавшими весь красный угол комнаты Аполлинарии Васильевны. Видел я его со спины: из-под простыни торчали голые икры, а вот голову закрывала ветка фикуса, вымахавшего до самого потолка.
Теперь-то я уж точно рассмотрел, что человек этот, слава богу, не висел в пространстве между небом и землей, а стоял на скамье в домашних шлепанцах и держал в руке зажженную свечу, подняв ее выше головы.
Зачем ему свеча, когда во всех соседних домах горел нормальный электрический свет? Пробки перегорели? Так их же плевое дело починить.
Только тут я с опозданием осознал, что человек этот — мой дядюшка Фрол, которого, видимо, Клавдий Федорович привез к себе, на свою половину дома. Вместо того чтобы лежать, дядя Фрол стоял на скамейке, завернувшись в простыню, забыв о своем обострении и физической боли, об открывшейся ране, и в таком виде изучал иконостас.
Час от часу не легче! Ему ведь надо лежать!.. И почему никого нет дома?..
Надо сказать, что обе половины жилья сообщались, и Фрол с тетей Машей, построившись вместе с Клавдием Федоровичем и Аполлинарией Васильевной, настолько сдружились, что жили почти одной семьей.
Судя по всему, Аполлинария Васильевна не вернулась еще из города, а тетка Маша ушла то ли к соседям, то ли к нему же — своему Фролу в больницу: отправилась огородами напрямик, вот и разминулись…
Теперь мне все стало ясно. Клавдий Федорович отвез дядю Фрола на своих дрожках, они и видели, как Тема прятал под сараем ворованные керамические трубы. А это значит… Но пока что я не очень торопился делать выводы…
Я обошел дом и заглянул в другое окно с боковой стороны. Теперь между мной и дядей Фролом была лишь сетка от комаров. По-прежнему он пребывал на скамейке в своем странном одеянии и странной позе. Но какое у него было лицо! Я увидел глубокий взор человека, переживающего минуты постижения таинства. Мягкие, добрые черты дяди в колеблющемся свете свечи приобрели вдруг непривычную четкость и твердость. Небольшая бородка и коротко остриженные усы, широкое лицо с высокими скулами, внимательные серые глаза — все выдавало в нем истинного славянина. Наденьте на него шелом, и вот он перед вами — древний витязь из былин, вышедший на бой с идолищем поганым или псами-рыцарями, стремившимися еще в древние времена поработить святую Русь.
Правда, белая простыня больше смахивала на римскую тогу, но весь облик у Фрола был отнюдь не античный, а истинно русский. Я, конечно, понимал, что моему дядюшке ни с монголами, ни с тевтонами воевать не приходилось, а толковал он о победах Дмитрия Донского и Александра Невского с таким знанием дела, как будто сам участвовал в баталиях на Куликовом поле или на Чудском озере. Но в Великую Отечественную войну прошагал Фрол от Сталинграда и до Праги с автоматом в руках и при всей своей внешней мягкости обрел такую твердость характера, что, например, Теме, хоть он и на восемнадцать лет младше Фрола, такая твердость и не снилась.
Я уже не видел его необычное одеяние — передо мной был человек, который сейчас не только созерцал нечто великое, но и творил не менее великое, весь погруженный в тайну иконописного лика, спокойными, умиротворенными глазами смотревшего на него. Они как бы беседовали через века, силой разума общаясь друг с другом, зорким взглядом проникая в душу друг друга.
Я ничего не понимаю в старинных иконах, и когда слышу, что иностранцы отваливают за них немалые деньги, только удивляюсь такой их щедрости, но вслух ничего не говорю, чтобы не прослыть дураком. Но дядюшка мой не только понимал в живописи, сам писал маслом, на мой взгляд, отменные этюды. Не раз он их мне показывал, а когда у него было время и подходящее настроение, учил и меня. Я и сам удивлялся: наложишь краски, как говорил дядя Фрол, «нужный цвет на нужное место», — вблизи ничего не понятно, а отойдешь немного, тут тебе и золотистые березки, и поредевшие осинки, и выступившие по осенней поре на передний план темные ели. Получались этюды и у меня, но у него — лучше…
Я стоял и наблюдал через окошко за дядей Фролом, отлично понимая, что мне, например, не дано так видеть и понимать картины, тем более иконы, как видел и понимал их дядя Фрол.
Что говорить, иконостас у Аполлинарии Васильевны знатный! Иконы написаны, видно, мастерами своего дела, а некоторые просто такие, что глаз не оторвешь.