Особенно привлекала внимание одна (перед ней-то сейчас и стоял дядюшка Фрол), на которой был изображен какой-то святой с добрым и внимательным, успокаивающим взглядом.
Каждый раз, когда бываю на половине Аполлинарии Васильевны и Клавдия Федоровича, глаз не могу отвести от этой иконы. Художник так здорово написал святого, что в какой бы угол избы ты ни ушел, все равно он на тебя смотрит. И хоть взгляд его говорит: «Успокойся, все будет хорошо», но — смотрит!..
Я уж и на печку лазил, выглядывал оттуда — смотрит. Забирался в голбец под печку, дверцу чуть-чуть приоткрою и одним глазом выгляну — смотрит!.. Не может же он, думаю, нарисованный, глазами ворочать? Оказывается, может! Да еще как! Для того, чтобы верующие душой успокаивались, а греха боялись. Но я-то неверующий! Чего же он ко мне привязался? Все-то мои грехи — шпаргалил на экзамене в мединститут, и то не поступил. Выходит, никакой корысти от греха не получил. Я уж когда прихожу к Аполлинарии Васильевне, стараюсь не смотреть на этого святого и сажусь так, чтобы он не очень-то меня видел, но все равно, прямо-таки всей кожей чувствую — смотрит!.. И что всего удивительнее, мне от этого взгляда становилось вроде совестно, как будто я не так живу или что-то плохое сделал.
Только сейчас, глядя на дядю Фрола, я осознал, каким же великим художником надо быть, чтобы написать такую икону. Наверное, потому и привлекала она моего дядюшку, что сам Фрол, хоть и не создал шедевра живописи, но в душе был настоящим художником, глубоко чувствующим то прекрасное, доброе, вечное, чем только и жив человек.
Зазевавшись, я оступился и, теряя равновесие, соскочил с пня, зацепив громыхнувшее на всю улицу железное ведро без дна. Такими ведрами тетя Маша прикрывала на ночь помидоры.
Дядя Фрол медленно повернул голову в мою сторону, вроде бы увидел меня и в то же время не увидел. Глазами он меня, конечно, увидел, потому что стоял я в полосе света, падавшего из окна, но едва ли осознал, что я — это я… Нет… Все-таки увидел… В открытое окно, защищенное только сеткой от комаров, донесся его негромкий голос:
— Войди, Боря…
Поднявшись по ступенькам, я вошел в сени, затем в комнату.
Дядюшка Фрол по-прежнему стоял перед образами и даже не думал слезать на пол.
— Хорошо, что я успел домой, — сказал он. — Ты даже не представляешь, что я пережил и передумал.
— Из-за чего пережил?
— Из-за того, что очень может быть, он — настоящий…
— Кто настоящий?
— Андрей Рублев… Точнее — эта икона «Христос в силе» со свода центрального нефа Успенского собора во Владимире. Могли же быть повторения, эскизы, копии… Но письмо!.. Посмотри, какое письмо!.. Это же пла́ви: на основной тон накладываются прозрачные обертоны, лицо ощутимо, оно светится… Идеальное выражение идеи гармонии и самосовершенствования!..
«Это у тебя гармония и самосовершенствование, а у меня, например, полнейший разброд», — подумал я. — Хорошо Фролу, когда ему крепко за пятьдесят, и они с Машей уже больше трети века прожили вместе. В семье никаких проблем: увлекайся хоть рыбалкой, хоть живописью, изучай старинные иконы. Мне же, кроме Ляльки, ничего в голову не идет! А она чихала на меня вместе с моими чувствами и переживаниями. Вместо «гармонии» — «одинокая гармонь» получается.
— Так ты, значит, — спросил я, — для того и убежал из больницы, чтобы стоять и смотреть на эту икону? Ты же ее каждый день видишь?
— Мог бы и не увидеть больше, — ответил дядя Фрол.
— Почему?
— Очень просто. Ты даже не представляешь, как я рад, что она сейчас на своем месте. Спрашиваешь, почему? Потому что весьма возможно — это подлинник Рублева.
— Ну и что? Икона висела тут у Аполлинарии Васильевны и еще сто лет висеть будет. Тебе-то что за печаль?
Поведение дядюшки вызывало у меня по меньшей мере недоумение. Надо же так: думает о вечной гармонии и самосовершенствовании, а вокруг всяких житейских проблем, хоть лопатой выгребай! Мне бы его заботы!
— А может, и не будет еще сто лет висеть, — ответил дядя Фрол. — Пока тебя тут не было, Тема под видом дачника весьма подозрительного специалиста присылал. Мол, не пустит ли Аполлинария Васильевна квартиранта на лето? Сам отлично знает, что ни у меня, ни на половине Клавдия Федоровича свободных комнат нету, а оценщика прислал. Хорошо, что я случайно дома был, сразу понял, почему так разволновался этот «дачник». У него даже руки затряслись: смекнул, что икона большие деньги стоит. А как шедевру живописи, ей и цены нет…
Не первый раз уже дядя Фрол затевал со мной этот разговор об иконе школы Рублева. (О том, что икону писал сам Рублев, я, конечно, и не помышлял.) Все, что мог мне сказать мой дядюшка, я хорошо знал и полностью разделял его взгляды. С самого детства я привык, что эта икона стоит немалых денег. Оказывается, Тема и на нее успел «глаз положить». Воистину, ничто не проходит мимо его зоркого взгляда!..