– Ничего не понимаю. Воля, язи, истоки… Мне нет до них никакого дела. – сказал Ром. – Я просто ищу золотой ананас. В Потаенной стране есть лишь один такой. И он мне нужен!
– Что ты знаешь о Потаенной стране? – усмехнулся Ринтон, и глаза его ожили. – Ты только что не мог представить, как съеденная когда-то рыба может вновь оказаться целой и невредимой. Ты никогда не видел тот ананас, который ищешь, но без всяких колебаний утверждаешь, что он только один такой! А что ты скажешь про это?! – с этими словами Ринтон поднял руку.
Бездна воды колыхнулась, налилась сиреневым цветом, и в ней показались скрывавшиеся прежде во тьме стены и башни подводного замка. Он на глазах округлялся и становился прозрачным, все более и более уподобляясь невероятных размеров медузе.
– Что, по-твоему, это такое?! – весело, почти восторженно вскричал Ринтон.
– Был замок, – сказал Ром. – А теперь похоже на медузу.
– На медузу?! – Повелитель Светлых Вод расхохотался так, что бездна задрожала, и мириады рыб, обитавших в ней, посыпались вверх испуганными искрами. – Это твое сердце, потерянное в океане!
– Мое сердце? – прошептал Ром, вглядываясь в то, что он принял сначала за замок, а потом за медузу. – Это мое сердце?
Мальчик прижал руку к груди, но не услышал в ней ни звука. Зато сокращалось и пульсировало Нечто, медленно поднимавшееся вверх со дна. Оно было разделено прозрачными перегородками на множество отсеков разных размеров и напоминало многоэтажный дом со стенами из стекла. И каждый отсек жил своей жизнью. В одном из них Ром увидел Пекмату, которая, торжествуя, поднимала голову и смотрела вслед удалявшимся и таявшим среди полей Черным всадникам. "Так вот чем кончилось сражение", – подумал мальчик, но тут же его внимание привлекла женщина-пальма. По-спортивному молодцевато расставив ноги, она стояла посреди комнаты и, глядя в телевизор, бодро натирала лоб и щеки огурцом.
– Это, чтобы от морщин уберечься, – сказал Ринтон и лукаво подмигнул Рому. – Занимательно, впрочем, другое – закончив косметическую процедуру, практичная дама употребит огурец по прямому его назначению. А именно – порежет в салат. Она всегда так делает. Что ж – достойная похвалы рачительность. С такой хозяйкой не пропадешь.
– А почему она в моем сердце? – спросил мальчик.
– В твоем сердце есть много такого, о чем ты даже не догадываешься, – сказал Повелитель Светлых Вод. – Изволь, полюбопытствуй, чем оно напичкано.
Ром с удивлением вглядывался в то, что происходило за прозрачными стенами его медленно поворачивавшегося сердца. Какие-то люди, знакомые и никогда прежде не виденные, по-хозяйски расхаживали там, бесцеремонно ели и пили, с азартом играли в карты и в футбол и пели песни. И среди них приплясывали и витали существа, похожие на те, которые обитали на площади с вывернувшимся зрачком.
"Глория", – прочитал Ром на борту корабля, привалившегося боком к стенке сердца.
– Да-да, та самая Глория. – сказал Ринтон. – А при ней, как и положено настоящему капитану, бедный капитан Питер.
Высоко над палубой затонувшего корабля стояло запутавшееся в канатах тело в порванном красном камзоле и при шпаге, а рядом с ним сновали разноцветные рыбы.
– Какая печальная, и при том назидательная участь, – промолвил Ринтон. – Полагаю, что капитана теперь вполне уместно было бы использовать в качества наглядного пособия, дабы остудить пыл начинающих романтиков. Вот что происходит с романтиками, когда они идут до конца. Вытряхни из своего сердца весь хлам, скопившийся в нем, и оно станет свободным и чистым, как горный хрусталь. Стоит тебе только сказать одно слово, и все изменится. Одно слово – и ты станешь навсегда свободным и недоступным для надежд, мечтаний и страдания!
– Мне нужен золотой ананас. – сказал Ром.
– Что ж… Ты сделал выбор, – и Повелитель Светлых Вод коснулся его плеча тростью, увитой белыми цветами.
Все вокруг исказилось. А затем бездна, с глухим ропотом оторвавшись ото дна, взмыла куда-то вверх вместе с сердцем мальчика, превратившимся в огромный айсберг. И только мелькнуло птичье крылышко цвета голубого атласа, вмерзшее в это вновь потерянное сердце.
Глава XI
На дороге
Ром стоял в песчаной пустыне. У его ног начиналась, а, может быть, вовсе не начиналась, а напротив заканчивалась дорога. Она была коричневая и потрескавшаяся, как пересохший от жажды язык. Куда она могла привести, можно было только догадываться, но других дорог здесь не было, и мальчик, чтобы не вязнуть в песке, пошел по этой. С первых же шагов он почувствовал, что по коричневой дороге никто прежде не ходил и не ездил, и поэтому ее вообще-то и быть никак не могло. Ведь всем известно, что дороги образовываются лишь там, где, хотя бы изредка, ходят или ездят. Тем не менее, эта дорога, вопреки любым, даже самым здравым доказательствам невозможности ее существования, все-таки была.