Магеррам лежал на тахте. Рядом с тахтой резвился кот, теребил лапкой бахрому старого паласа. У двери лежали связки дров. В углу стояла деревянная кадка для хлеба, накрытая залатанной скатертью. Рядом с. кадкой, у стены, возвышался большой глиняный кувшин, прикрытый куском кожи. В нем хранилось поджаренное мясо. Всю зиму Мираса готовила из этих кусочков мяса вкусный бозбаш.
Когда Кербалай приходил к ним, Мираса подогревала мясо, вместе с лавашом подавала на стол...
Кербалай остановился посреди комнаты. Кот испугался и, мяукнув, прыгнул на тахту, к ногам Магеррама.
— Магеррам!
Магеррам лежал, уткнувшись головой в одеяло, и оттого не услышал голоса дяди. Ему и в голову не могло прийти, что в такой тревожный час Кербалай придет навестить прихворнувшего племянника. Горшки, поставленные на его лопатки, напоминали огромных и ненасытных пауков. После нелепой смерти мужа Мираса как огня боялась болезней и даже при легком недомогании ставила горшки. Вчера сын вернулся домой сам не свой, с почерневшим за несколько часов отсутствия лицом. Он лег прямо на ковер, попросив помассировать ему спину и поясницу, но даже после этого ему не стало лучше. Ему приготовили постель, он разделся, лег и, пока мать ставила ему на спину горшки, говорил о бренности жизни, жестокости и двуличии людей. Почему-то ругал на чем свет стоит ашуга Худагулу. Мать подносила уголок платка к глазам, но слез не вытирала, и они падали на одеяло. Ей казалось, что сын тяжело заболел и бредит...
Мираса вошла в комнату, подошла к тахте, растолкала сына.
— Что случилось? — недовольно спросил он.
Кербалай придвинул табуретку, сел. Приложил руку ко лбу Магеррама. Жар был небольшой.
— Что лежишь, герой?
— Дядя, это ты?
Мираса откинула край одеяла, сняла с плеч сына один горшок. Горшок поддался с трудом. На спине Магеррама отчетливо выписался кровавый круг. Когда она сняла все горшки, в комнате запахло бараньим салом. Магеррам расправил собранную у шеи нательную рубашку, закутался в одеяло, сел.
— Вставай, одевайся. Может, уже сегодня они пойдут на нас. Что ты решил? Сейчас не время прятать голову под одеяло.
Магеррам не ответил.
— А мне не нравится твое молчание! — повысил голос Кербалай.
Мираса доставала из кувшина мясо, внимательно прислушиваясь к словам Кербалай Исмаила.
«Играет жизнью моего сына. На старости лет мечтает стать шахом. Сидел бы себе спокойно, Жил бы не хуже шаха. Да и что случилось? Ну, отняли у тебя землю. У всех отняли. С голоду не помер бы...» — думала она.
— Что сказать, дядя? После случившегося никак не могу прийти в себя. Недавно забылся, заснул, вижу — стою с ружьем в руках и целюсь в тебя.
Кербалай сидел, подперев кулаком челюсть и глядя на кота, который терся о ноги Мирасы. Он очень любил Магеррама, пожалуй больше, чем в свое время его отца.
— Я — старший в семье, даже твой отец считался со мной. Напрасно ты даешь таким мыслям волю, сынок.
— Это верно, дядя, но Абасгулубек тоже был не маленьким человеком, а вы подбили его, как птицу. Он был совестью, честью всего уезда. Жил для других... Что-то сломалось во мне, дядя.
Кербалай не ожидал этих слов. Он встал, посмотрел в упор на племянника.
— Ты неправ, сынок. Даже кошку гладят, когда хотят ужиться с ней. А начнешь мучить — станет царапаться, кусаться. А разве я хуже кошки? Ты согласился бы, чтобы меня расстреляли вместе с другими в старой крепости? Нет, я знаю! А почему они приходили? Именно для этого. Но я решил дорого продать им свою жизнь!
— Абасгулубек когда-нибудь желал тебе плохого?
— Нет.
— А почему вы так обошлись с ним? В чем виноват Халил?
У Кербалая иссякло терпение.
— Магеррам, ты, кажется, начинаешь требовать у меня отчета. Молод еще, молчи и делай, что прикажут.
Он повернулся и направился к выходу. Мираса готовилась подать на стол разогретое на сковороде мясо. Разговор мужчин потряс ее. На селе уже шли разговоры об убийстве Абасгулубека, но поверить в это она не смела.