Для ребенка на трибуне это была страна чудес. Даже для детей де Лейров – Шефу исполнилось семь, Гэрриет – пять, Марти – четыре, Уильяму – три, а маленькому Гарри-младшему – восемнадцать месяцев, – привыкших сопровождать отца на выставки, все это – и публика, и зрелище, и прожектора Мэдисон-сквер-гарден – было в новинку. Как всегда, они были нарядно одеты и причесаны и вели себя хорошо под присмотром Йоханны, которая следующие восемь дней разрешит им оставаться на трибунах допоздна. Это была самая захватывающая неделя в их жизни.
Зрители, сгорая от нетерпения увидеть церемонию открытия, расселись по местам. Так же, как и в Вашингтоне, военный оркестр играл гимн, под который выходили участники международных команд. Из-за ажиотажа по поводу Бриллиантового юбилея трибуны были переполнены: людей собралось больше, чем когда-либо, и толпа неистовствовала все сильнее. В отличие от изысканной публики в таких местах, как «Пайпинг Рок», это в большинстве своем были обычные нью-йоркцы, которые хлопали, топали ногами, разражались приветственными криками и свистели вовсю.
На арену выезжали зарубежные команды, останавливаясь посередине под светом прожекторов, и военный оркестр исполнял национальный гимн каждой из них. Как всегда, наблюдая за этим, Гарри не мог совладать со смешанными чувствами: грустью от того, что его родная Голландия не представлена, раздражением из-за присутствия немецкой команды и гордостью за страну, которая его приютила, Соединенные Штаты Америки, вместе с разочарованием профессионала: он никогда не сможет вывезти на арену ее флаг.
Кубинская команда выехала на арену под звуки «La Bayamesa» с кубинским сине-красно-белым флагом. Внезапно сквозь толпу пробралась группа людей, попытавшихся прорваться на ринг. Они выкрикивали протесты в адрес кубинской команды, пытаясь схватить флаг и помешать оркестру играть гимн. Моментально арена наполнилась полицейскими, стюардами и рабочими, которые выступали в качестве неофициальной охраны. Через мгновение полицейские с дубинками вывели нарушителей за пределы стадиона и шоу продолжилось.
Толпа ликовала, будто это был лишь очередной боксерский поединок, которыми славился Гарден. Неясно было, поддерживала ли толпа протестующих или полицию, подавившую протест.
Казалось почти немыслимым, что мировая политика найдет свое проявление в столь изолированном мирке, как Национальная выставка, и людей, сидящих в первых рядах, похоже, смущало происходящее. Завсегдатаи выставки не привыкли к тому, что здесь происходит что-то, не имеющее отношения к конному спорту. Всего через семь недель, 1 января 1959 года, Кастро свергнет правительство Батисты и установит на Кубе коммунистический режим. Но той ночью публика на выставке не знала, как относиться к этому внезапному вторжению международной политики.
В 1958 году привилегированным классам было все сложнее защитить свои привилегии – то и дело в стене, ограждавшей социальные институты, появлялись трещины. Тогда люди на трибунах еще не знали этого, но Национальная выставка лошадей уже никогда не будет настолько закрытым местом.
Большой мир стучался в ее ворота, подросло новое поколение фанатов. Как писал один журналист: «Ей достались по наследству фанаты “Доджерс”». «Бруклин Доджерс» более не существовало, Рой Кампанелла, их любимый кетчер, сидел в инвалидном кресле, и турнир «Сабвей», в котором «Янкиз» сражались с «Доджерз», тоже больше не проводился. Но не существовало другого более «нью-йоркского» мероприятия, чем Национальная выставка. В 1958 году зрители стали уже иными. Они были шумными и громкими, они хлопали и кричали с трибун. И в 1958 году они были влюблены в серую лошадь и ее улыбчивого наездника. Даже среди шума и грохота Бриллиантового юбилея нашлось место магии.
Программа продолжилась, и толпа более-менее успокоилась. После парада зарубежных команд свое мастерство показала канадская конная полиция в красных мундирах верхом на вороных лошадях. Йоханна не позволила детям присоединиться к ликующей толпе, и они ерзали на краешках сидений, впитывая захватывающее зрелище. Но все же они с нетерпением ждали начала соревнований по конкуру. В центре арены лошади и их наездники превращались в кинозвезд и членов королевских семей. В ложе для прессы женщины-репортеры Мари Лафренц и Эллис Хиггинс из «Спортс иллюстрейтед» стучали по клавишам печатных машинок, несмотря на тесноту.