— Я, знаешь, одного вот понять не могу, Колден… — вздохнул детектив.
— Чего же?
— Тебе что, совсем не жалко его? Да, не настоящий отец, но человек-то родной. Он умер, а у тебя лицо такое безучастное, будто это кино по телевизору. Как ни в чём не бывало ешь, даже шутишь.
— Да вы сами меня сюда привезли, — защищался я.
Конечно, я переживал из-за смерти отчима, но куда больше меня пугало моё снохождение. Таким продолжительным, как в минувшую ночь, оно не было никогда. Я не мог отделаться от навязчивой мысли, что не просто бессознательно блуждал, а ещё и сотворил что-то в этом состоянии. Вдруг я и правда что-то сделал с Лиамом? Кто знает, на что способно моё тело во время лунатизма, если даже в обычном состоянии забирает самых близких? Я боялся самого себя и был от этого в эмоциональном ступоре. Но разве можно говорить обо всём этом детективу? Ведь никто не поверит — сразу упекут в психушку вместо колледжа. Колледж ещё этот. Может и правда рассказать? В доме умалишённых я был бы менее опасен для окружающих.
— Что, вспомнил что-то?
— А куда делся детектив Флэтчер? — спросил я. — Когда пропала мама…
— Оуэн? Да он уже на пенсии сто лет как. Зачем он тебе? Я тебе не нравлюсь, да?
— Когда пропала мама, он не подозревал меня, — признался я. — И когда Итон исчез, ко мне тоже никаких вопросов не было.
— Это потому, что ты тогда ещё мал был, — ответил Мартелла. — Добродушному человеку прозвище Клещ не дадут. Между нами: Флэтчер — засранец. Я этого не говорил. В те годы он под кожу не одному десятку человек залез в поисках концов. Но даже он понимал, что… Сколько тебе было тогда?
— Десять, когда исчезла мама, — ответил я. — Итон пропал через пару лет…
— Вот даже у Клеща хватило ума не подозревать десятилетку в причастности к пропаже собственной матери. Будь ты тогда в нынешнем возрасте или останься он на службе до сих пор — мнение твоё о нём изменилось бы ещё два часа назад.
А ведь это именно я заставил маму исчезнуть. Как и Итона. Не специально, но всё же.
— Почему же тогда после пропажи Итона он в меня не вцепился? В двенадцать-то лет уже можно навредить другому.
— За это скажи спасибо Альме, — понизив голос, проговорил Мартелла. — Идём.
Пока он отсчитывал деньги и совал их под тарелку, я перелил остатки воды из графина в свою бутылочку.
— В каком смысле? — не понял я. — Флэтчер подозревал миссис Петтерсон?
— Конечно подозревал, — усмехнулся детектив. — Вот тебе горькая правда реального мира, которую принято терпеть молча: в девяноста случаях из ста к пропаже ребёнка или другому преступлению против него причастны родственники или ближайший круг знакомых. Вообще большая часть любых преступлений, даже против взрослых, совершается знакомыми и близкими.
Ну вот, если теперь в колледже начнутся пропажи людей, я стану подозреваемым номер один. Всё было хорошо, и тут люди начали без вести исчезать, а в общагу после удалёнки как раз приехал новенький, у которого, что бы вы могли подумать? Верно, пропали мать, лучший друг и загадочным образом скончался отчим.
— Но дело далеко не в этом, — продолжал Мартелла. — Клещ не взял в оборот тебя даже после слов Альмы о твоей вине в случившемся по той причине, что то же самое она говорила ему и о пропаже твоей мамы. Оуэн просто считал её свихнувшейся.
— То есть как? С чего она так думала?
— Слушай, Колден, я бы на твоём месте во всё это не углублялся, — скривился детектив, садясь в машину. — У наших близких, как и у любого человека, есть личные истории, в которые лезть не следует.
— Вы о чём?
— Когда-то в молодости Лиам и Альма встречались, — рассказал Мартелла. — Естественно, она была не в восторге от его отношений с Линдой, отсюда и особая «любовь» к тебе.
Для полиции с точки зрения мотивации любые, даже самые безумные слова миссис Петтерсон казались объяснимыми. Но не для меня. Альма вовсе не пыталась пакостить — она знала, что её сын и моя мама застряли в моих снах. Но откуда? Ответить могла только она сама. Правда, идти сейчас на беседу к ней было бы максимально глупо — лишь внимание к себе привлекать.
Детектив убрал смартфон, в котором что-то бегло прочёл.
— Не болит? — вдруг спросил он.
Видя моё непонимание, он потрепал себя по левой мочке.
— Ухо, — пояснил Мартелла. — Выглядит припухшим.
Едва коснувшись собственной ушной раковины, я отдёрнул руку. В ухо точно паяльником ткнули. Странность заключалась в том, что до этого момента я вообще не ощущал никакого дискомфорта. Теперь же игнорировать пульсирующий жар стало невозможно. Опустив козырёк, повернулся к встроенному в него зеркалу. Ухо пересекали две узкие борозды порезов, заполненные подпёкшейся кровью. Я не знал, откуда они взялись. Должно быть, ткнулся куда-то лицом во время сомнамбулизма.