— Почему? — Кайса с удивлением потрогала свою меховую накидку, на который были эти самые зубы. — Не нравится — можьно не одеть. А ты без Ваала выйти из дома не можешь. И без огня на руках тоже не можешь. Эта твоя тюрьма, — медленно, с этим северным говором и как-то очень страшно говорила Кайса.
— Ваал мне нравится. Игнимара, пламя Его — тоже нррравится. Понимаешь? Я сама одела это, я приняла это.
— Хорошо. Хорошея львица. Но знай навсегда: огонь на руке украдывает твою силу. А твой Ваал, дитя вашего духа, даёт ей путь в маленькие щели, а больше никуда. Ты в клетке со своей силой. А они, — потрогала она зубы на накидке, пригладила ожерелье, — придают мне сил. И греют.
— Мы слишком разные.
— Мы не разные. Ты — вольсунга, ты — Ашаи, а все Ашаи — больные шамани. Мы с тобой очень плохи, разруганны, но сёстры.
— Вольсунга? — повела ухом Миланэ, посмотрев на Нараяну.
— Ну, помнишь древнее самоназвание? Ваал-Сунги. Северные прайды его ещё помнят. Ваал-Сунги — вольсунги, — объяснила Нараяна, попеременно глядя на них обоих.
Так, ладно. Превосходно.
— Почему я должна тебе верить? — сощурилась Миланэ.
— Ты не дольжна верить, сновидица! — Кайса застучала по столу когтями. — Шамани верит не веря, иначе конец!
— Эта твоя подруга, Арасси, тоже этого не знает, так что я боюсь, что… — как-то робко начала Нараяна.
— Не знает чего? — вмиг вцепилась Миланэ, защищаясь.
— Что верить надо не веря. Что всякая вера… — начала сестрина.
— …это слепые глаза, тогда не видишь, — закончила шамани.
— Вот как. А я, выходит, сновидица, мне не надо верить?
На самом деле Миланэ чувствовала, что её заносит, что её скатывает в пропасть.
— Шамани сновидят, охотятся за силой во снах, смотрят в другое, так всегда было. Ты этого не можешь, потому что тебя посадили в клетку, и ты сама там сидишь, тебе нет куда убежать. Ты не умеешь то, что уметь такая ученица, — Кайса указала на свою львёну, что улыбалась во все зубы-клыки. — Она уже знает, как надо учиться карабкаться когтями по мирам и не срываться.
— Да ну. Такие вы… хорошие, а я — такая беспомощная, да? Так вы хороши, а Ашаи — столь плохи! Если мы такие заблудшие, Кайса, то зачем ты всё это рассказываешь? Я ведь и так не пойму, — с тоскливым, мерзким даже для себя сарказмом говорила дочь Сидны.
— Потому что есть долг, — молвила шамани, сообщая очевидность.
— Какой долг?
— Долг знания каждой шамани. Каждая передаёт знание, когда считает нужным. И даже когда не считает — вирд заставит. Вирд заставляет сейчас меня, потому что нашей встречи не дольжно быть, но она есть. Без долга пропасть всем львицам духа в этом мире, цанна!
— Передаёшь знание. Проповедуешь? Как те, в Гельсии, как их… Огнелюбцы, которых жарят на кострах. Их жарят, им нравится, они проповедуют.
Нараяна закрыла лицо руками.
А вот Кайса глядела на Миланэ; тут-то вдруг у неё и заныло в солнечном сплетении.
— Ты сама себе лжёшь, ты говоришь грязь, а внутри плачешь. Шамани не проповедуют, они передают знания другим шамани.
— Я не шамани. Я — Ашаи-Китрах.
— Можно назваться как угодно, слова — пыль. Они не меняют дела.
Миланэ чувствовала, что ведёт себя не просто ужасно. Это было хуже, чем ужасно.
— Толку с этого, если львёна, по словам Кайсы, знает о сновидении больше, чем я. Какое знание мне можно передать? — она еле уняла дрогнувший голос.
— Жалуйся сколько хочешь. Жалуйся, я буду слушать.
Миланэ стучала когтем по тарелке, где лежала нетронутая еда. Кайса обгладывала косточку, львёна что-то пила из кружки. Нараяна с отрешённым видом глядела в тёмное окно.
— Я — плохая сновидица. Я чувствую, что со мной что-то не так. Вот, — таки пожаловалась Миланэ.
— Нет, не такая плохая. Ты уже скользила по ветвям дерева миров. Не потакайся в слабости. Ты сильна.
— Не делай того, не делай этого. Кто тебе дал право так рассуждать?
— Я сама беру права. Мне никто не даёт.
Шаманая отодвинула тарелку в сторону, подалась через стол вперёд, положив на него руки.
— Я думала, что ты — сильная. А ты — слабая. У тебя сломана воля, ты не пытаешься быть безупречна, ты только жалуешься, Ми-ла-нэ. Труслива, Ми-ла-нэ.
Сложнописуемые чувства. Шерсть на загривке встала дыбом от злости и обиды. Но Миланэ очень хорошо выловила их, придержалась. Так-то каждый говорит всякое слово не просто так; всякое слово — сила, та или иная. Что старалась сказать Кайса? Отличный вопрос для сестры понимания. И, в конце концов, всё сказанное вполне может быть правдой.
— Может быть. Не всем же повезло родиться так, как тебе; стать, как тебе. Ты очень смелая, Кайса. Ты очень сильная, Кайса. Ты никогда не жаловалась, Кайса, — со спокойной иронией качнула плечами Миланэ, а потом подмигнула львёне и потрясла ладошкой в воздухе, намекая на игнимару; затем дунула на неё, словно затушив огонь. Львёна засмеялась — ей понравились эти жесты.
Восторг обуял Нараяну:
— Ты смотри, как ученицу можно встряхнуть. Смотри, как зажглись силой её глаза. Вот так наставница Кайса!
Шаманая улыбалась. Сложно сказать, что ей понравилось, но она определённо осталась довольна.
— Что ты хочешь знать о сновидениях, Миланэ? — вдумчиво спросила Нараяна, придвинувшись к ней.
Но Миланэ вдруг решительно встала, мигом накинула плащ.
— Кто сказал, что я хочу о них знать!
— Миг назад была настоящей, — кивнула Кайса. — Теперь снова упала.
— Миланэ, не ври себе. Ты ведь хочешь её спросить.
— Нет! — направилась дисциплара к выходу.
— Миланэ, ты взрослая львица, не веди себя, как львёна.
— Нет.
Она резко обернулась:
— Превосходная Ваалу-Нараяна, я — дисциплара Ашаи-Китрах. Я не могу спрашивать совета у шаманаи. Даже если хочу. Даже если безумно хочу. Даже если вся дрожу от желания знать, как скользить по древу миров. Мне невольно. Мне нельзя. Так говорит Кодекс и аамсуна.
— Теперь ты видишь свою клетку, сновидица? — хищно бросилась к ней шаманая.
— Я её всегда видела, Кайса.
Всё оставив, Кайса подошла к ней, и обняла её шею; такого же роста, она прильнула щекой к щеке, очень сильно, до чрезвычайности и боли, а когти неистово впились в плечи и спину Миланэ; она чувствовала, как тёплоласковая ладонь прошлась от загривка до спины, как она взмыла ещё раз и дотронулась к её красивым ушам. Миланэ робко отвечала на это изъявление непонятной ещё нежности, и старалась поболее не шевелиться. И да, Кайса что-то говорила на ухо, горячо и убеждённо, словно заклинала, но Миланэ не понимала ни слова — это был чужой, северный язык… И когда Кайса отпрянула, то дочь Андарии видела, что она совсем плачет, да и самой было уже слишком непросто придерживать неведомые слёзы; только сильная воля выручала в этом.
Нараяна вручила копьё:
— На. Вдруг таки будут воры и волки.
Возвращались в Сидну Миланэ и Арасси в молчаливом разобщении.
Уехали они сразу после беспокойной и неуютной ночёвки. Согласие у них было лишь в одном:
— В Сидну едем.
— Только так.
Ехали только двое, потому извозчий запросил немыслимую цену, но Миланэ сейчас меньше всего волновалась о деньгах.
«Лишь вдвоём — это хорошо. Будет время помолчать. Можно будет подумать. И, наконец, мы сможем объясниться…»
Поначалу она, словно хищница, поджидала момент для начала разговора; её чуткому и доброму сердцу было больно оттого, что столь преданная подруга таит обиды. Но Арасси в первый раз демонстрировала столь явное нежелание идти навстречу и была столь упорна в недовольном выражении и жестах, что Миланэ отрешилась от всего, предалась раздумьям.
«Я не лгала ей, не дурачила её. Впору бы Арасси ощутить, понять, принять… Она решила, что я желаю дурными уловками завлечь и излечить от… недуга? Неужели всё, что говорила Нараяна — правда? Кто она — старшая сестра Ваалу-Нараяна? Шаманаи вхожи в её дом — это ли не странность?»
Сунги никогда не признавали и не признают чужих верований, убеждений, взглядов, священных вещей и понятий — они считают это недостойным. Так же и со северными прайдами. Ещё до Эры Империи их пытались, как говорят, взять под коготь; но если с остальными это получалось вполне неплохо, то с прайдами Больших гор дело обстояло значительно сложнее. То, что работало со всем остальным львиным родом, там давало совершенно непредвиденные результаты.