Сома — сумасбродная смесь, которую в обычной жизни никто употреблять не станет. Немудрено, что некоторые из молодых львиц-Ашаи не выдерживают такого испытания.
«Какая дурацкая традиция», — подумала Миланэ.
— Крапивник поёт, что твой приход очень кстати, — сказала ей Даэльси, подсев поближе.
Только теперь Миланэ заметила, что ученицы разошлись.
— Неужели? — слабо улыбнулась дочь Андарии. — Эм… наставница Даэльси…я могу быть с львицей откровенной?
Та ответила не сразу, а немного подумала, посмотрев вверх и в сторону.
— Угум, — кивнула.
— Наставница, а птицы поют о смерти?
— Поют.
— А они что-то поют о моей смерти? Наставница может спросить… у кукушки, например?
— Плохие мысли перед Приятием? — благостно улыбнулась Даэльси, сверкнув добрыми, отрешёнными глазами. — Кукушки сейчас не поют. Я знаю, что ты — мастерица Карры. Почему сама не посмотришь?
— Принято считать, что такие вещи — для самой себя — трудно взять на мантику.
Даэльси смотрела на неё, а потом хлопнула в ладоши, покачав головой, не теряя веселости.
— Ой, глупости тебе в мыслях, Милани. Не волнуйся, — дотронулась к её груди. — Слушай сюда: ты встанешь на колени, выпьешь сому, тебя сёстры Круга сразу уложат и будут с тобой вести беседу, пока не уплывёшь. Можешь чуть-чуть схитрить: когда будешь пить из чаши, пролей по подбородку; наказывать никто не станет — спишут на волнение.
Она пригладила её по щеке.
— Чему быть, того не миновать. Всё будет хорошо.
Вдруг Миланэ взяла её ладони и крепко сжала:
— Наставница Даэльси… Наставница Даэльси… — повторяла она, совершенно не понимая, что сказать, как продолжить. Должны найти какие-то слова, должны!
— Но-но, милая, всё будет хорошо. Так бывает перед Приятием, это волнительно. Но-но… — Даэльси обняла дисциплару.
Она отпрянула, не в силах совладать с тем, что плачет. Тогда Даэльси приложила ладони к её глазам, словно укрывая от стыда.
— Давай о чём-нибудь поговорим, — предложила она.
— О чём? — спросила Миланэ, не видя мир.
— Ты ещё хранишь тот северный амулет?
— Да. Мне его дал один лев, мы обменялись памятью. Такие вещи нельзя бросать, даже если они кому-то не нравятся.
— Ничего нельзя бросать лишь потому, что это кому-то не нравится.
— Верно. Но за всё можно поплатиться. Тот, кому что-то не нравится, может оказаться сильнее… и накажет за то, что ты делаешь.
— Поэтому Ашаи-Китрах должна быть сильной, — Даэльси утирала слёзы Миланэ.
— Но есть предел любой силе; есть вещи, с которыми невозможно совладать. И тогда остаёшься перед выбором: пасть в схватке или уйти с поджатым хвостом.
Наставница молчала.
— Но Ашаи-Китрах не поджимают хвоста.
— Как ты себя ограничиваешь. Почему бы не уйти, гордо взмахнув им?
— Это будет фальшиво.
— Зато ты продолжишь делать то, что хочешь.
— Это будет фальшиво.
Наставница убрала руки, Миланэ сощурилась от света солнца. Миланэ быстро встала.
— Пусть наставница простит. Я пойду… Прощаюсь с наставницей.
— До свидания, Милани, — улыбнулась ей Даэльси.
Потом она долго и упорно искала любимую наставницу Хильзари. Оказалось, она в Гелейсе; и Миланэ пришла как раз вовремя — ей надо было уезжать далеко в Хольц. Заметив одну из любимиц, Хильзари бросила небольшую компанию сестёр и поспешила к ней:
— Ах, как жаль, что не смогу видеть тебя сразу после Приятия.
— Спасибо за всё, наставница Хильзари. Спасибо за всё. Все эти годы львица заботилась обо мне. Помнит ли наставница, как я, испуганная, приехала из Ходниана, вместе с Ваалу-Мрууной? И львица была одной из первых, кого я увидела…
— Это…
— Я старалась быть хорошей ученицей. Я пыталась сделать всё. Пусть мне простится, Хильзари. Я прошу прощения.
— Ты куда?
— Туда…
«Я не боюсь. Страха нет. Смерти нет. Ничего нет», — думала она, разоблачаясь, чтобы взять одеяние для жестов, поз и танцев. — «Делай, что должна, и будь, что будет. Делай, что должна, и будь, что будет. Делай, что должна, и будь, что будет».
Красный зал Гелейсы был пуст, когда она зашла в него. Тишина умиротворяла. Она сама себе приказывала, какую позу принять; и одна плавно перетекала в другую, а та — в третью, а та… И так без конца.
Это помогало не размышлять. Мысли стали назойливы, противны, они никуда не вели и ничем не могли помочь.
Ученицы, что пришли на предвечерние занятия, осторожно указывали на неё, ибо Миланэ делала всё хорошо, вполголоса сообщая друг другу:
— Смотрите, смотрите: это — дисциплара перед Приятием.
Когда она пришла домой, то даже не успела омыть лапы, как в дверь робко постучались.
— Можно.
Служитель, совсем юный, почти львёнок, молча передал записку, совершил неуклюжий полукивок-полупоклон и исчез. Тряхнув несколько раз лапой, которую потянула в Гелейсе, Миланэ рассмотрела записочку, потом развернула и прочла:
Достойная Ваалу-Миланэ-Белсарра, Сидны дисциплара, сестринство напоминает, что в день начала испытаний Приятия крайне нежелательно принимать пищу. Также перед этим рекомендуется не ужинать. Ещё рекомендуются питьё достаточного количества воды и внутренние омовения. Сёстры остерегают от употребления любых веществ, сдвигающих душу, а также ободряющих, успокоительных, рвотных, противорвотных и влияющих на живот.
При себе необходимо иметь полное облачение. Не приветствуются украшения и личные вещи.
Напоминается, что Круг Трёх будет ожидать дисциплару 13-го дня 1-й Луны Огня 810 г. Э. И. в Зале Огня Сидны, где и начнутся испытания Приятия.
Сестринство Сидны
Миланэ ухмыльнулась. Всегда считалось, что перед Приятием ученица должна наизусть помнить, что ей необходимо. Но, вероятно, многие так волновались, что напрочь всё забывали, путались и попадали в нелепое положение. Поэтому существовала такая практика: незаметной запиской дисципларе напоминали, что делать, а чего — нет. Она сама создавала такие записки: учениц младших годов очень часто привлекали помочь Админе их писать; двойная польза: и упражнение в каллиграфии, и запоминаешь.
Упоминание о еде призвало небольшой голод, но она не собиралась ослушаться советов, ибо во время Приятия и после него, как показывает огромный опыт Ашаи-Китрах, с дисципларой случается всякое — она может напрочь утратить власть над телом. А обтекаемо-приличным «внутренние омовения» подразумевалась крайне прозаичная процедура, но это завтра, с помощью Арасси.
«Хотя мне-то должно быть всё равно».
Миланэ села у окна, подперла щёку кулаком и уставилась на вечернюю зелень сада. Арасси где-то снова пропадала… Хорошая подруга Арасси.
«Завтра меня не станет. Миры будут стоять, как прежде. Завтра я познаю тайну жизни и смерти; интересно: если поверить в Нахейм — вдруг я попаду в него? Буду своя средь своих… А, какая разница. Мне есть о ком вспомнить».
И она написала письмо Амону, самые простые слова. Сложные попросту не хотели ложиться на бумагу. Спрятала в ящик. Матери написать не решилась. Матери незачем знать, что она ведала о собственной смерти — это будет слишком. Амону нужно знать — она не может исчезнуть из его жизни бесследно. Вытащила «Снохождение», освободила от ткани, вздохнула. Да, раньше строились планы, раньше хотелось переписать самые интересные и нужные места. Теперь записки, конечно, не пригодятся. Миланэ перелистывала «Снохождение», иногда задерживаясь на некоторых страницах, просто так.
— Знали бы все, что ты — здесь, — говорила Миланэ с книгой, как с живым существом. — Они думают, что я смотрела одним глазком в библиотеке, ха-ха. А тебя украл мой Амон. Мой самый лучший на свете Амон. Когда умру, ты попади к нему без приключений, ладно? Не хочу никому неприятностей. А потом обратно в ящичек. Надеюсь, ты ещё увидишь мир.
Как ни престранно, ей было ничуть не жаль, что «Снохождение» сейчас здесь, у неё на руках; хотя, по большому счёту, именно оно повинно во всём. Оно разбудило нечто тогда, возле мёртвой ученицы-Вестающей; оно повернуло колесо её судьбы там, в библиотеке. Тем не менее, она понимала, что весь происходящий абсурдный кошмар — не вина «Снохождения»: книга ни в чём не может быть повинна.