— Не надо…
— А я слышу мольбу: «надо, надо»…
Она мгновенно схватила его за сильный подбородок, как львёнка.
— Не надо, не надо взывать к моим безднам, иначе отринутся.
Тот оцепенел.
— Слушай мой голос, слушай мой сказ. Ты убрал руку. Ты слёг плашмя. Ты изгнал себе волю прочь, потому что так велено Миланэ Непобедимой, Миланэ Несразимой, Миланэ Неустрашимой.
— Да я сейчас…
— Смотри мне в глаза, скот. Смотри мне в глаза. Смотри в левый глаз, когда молвит львица духа. Слово моё изойдёт, тогда ты вовек забудешь о львицах.
Отбросила его подбородок прочь, лев отвернул голову в тотальном изумлении. Это было страшно. Очень страшно. Это только выглядит со стороны так, чуть скандально. На самом деле — очень страшно.
— Не советую говорить, что ты чем-то оказался недоволен, — порывисто закупоривала она масла.
— Погоди, — рассудительно воззвал лев, очень быстро сообразив и подавив удивление. — Ты это… серьёзно… насчёт «забудешь о львицах»?
Миланэ уселась на край мраморного стола.
— Ничего не будет. Я ничего не сказала. Ты мог просто полежать и получить хорошую стальсу. Что мешало? Что за воспитание, в конце концов? Ты в Сидне, а не в хустрианском весёлом доме!
— Да мне сказали, что ты на всё будешь согласна, потому что у тебя какое-то там испытание и тебе надо меня ублажить, — скороговоркой заговорил лев, — мол такой ритуал. Я не знал. Нет, я порядочный лев. Да — так да. Нет — так нет. Кто же знал.
— Кто сказал? — остро спросила Миланэ.
— Такая старая сестра, там…
— Можешь не продолжать.
Он пожал плечами и уселся тоже, на почтительном расстоянии.
— Извини, если что.
Лев, сложения хорошего и крупного, взял свой кусок ткани и начал разглядывать.
— Она что, так пошутить решила? — почесал шею.
— А что она тебе сказала? — вопрос на вопрос от Миланэ.
— «Для неё это важное испытание», говорила она. «Она сделает всё, чтобы лев остался доволен», говорила она. «Пусть лев не чувствует себя стеснённо», говорила она.
— Серетта — нетронутая самка. Всем дисципларам козни строит. Особенно мне.
— Почему? — всё же спросил львина, хотя слово «нетронутая» всё объясняло.
— Я долго училась стальсе, немного смыслю в ней. Мне даже приходилось учиться у великого мастера Эссенди, слыхал о таком?
— Нет.
— Замечательный учитель. И здесь, в Сидне, часто приходилось набивать руку на всех подряд: на подругах, на львах из стражи, на ком угодно. Понятно, что обо мне начали ползти слухи. А я — андарианка, по натуре не такова. Но кому что докажешь, да и смысл. Ну вот Серетта возненавидела меня больше, чем остальных. Такая вот. Маленькая. История.
— Да оно видно. Ну, андарианские черты. Мне нравится.
— Спасибо, — довольно равнодушно пожала плечами, впервые за много лет не приняв комплимент, как полагается. — Она пользуется тем, что сегодня — моё Приятие. Если ты останешься недоволен, то можно заявить, что я не прошла первого и-спы-та-ния, — забавно сложила по слогам.
— Ого. Так Приятие, так это ты как бы становишься… из учениц переходишь в сёстры, перестаешь учиться, да?
— Да.
— Глупо как-то, стальса в качестве испытания. Я думал, вы там… огонь на руках жжёте полдня или там церемонии какие-то…
— Полдня не получится, — усмехнулась Миланэ. — Десять ударов — уже много. Самая длительная игнимара — восемнадцать, около того… Согласна, глупо. Я не виновата, что дали такое первое испытание. Я ни в чём не виновата вообще.
— Как люблю говорить: всегда кто-то в чём-то виноват. Ответственность всегда можно припечатать к конкретной морде. Иначе наступает бардак! Да… Ты не грусти. Воин такую милашку не обидит. Я скажу, что всё было, как в сказке.
Она снова пожала плечами. Говори что хочешь, добрая душа. Слова тут бессильны.
— Страшный у тебя взгляд. Недаром вас тут учат.
— Страйя. Ты страйю давно не испытывал?
— Давно. Как-то не доводилось особо. Это для вас, безгривых, забавы-безделушки. Видение Ваала, все эти штуки. У нас проще. Друг — обними. Враг — убей. Львица — поимей.
— Хах, что ж это — львица не может быть ни другом, ни врагом?
— Нет. Почему. Если львица друг, тогда сначала обними, потом — поимей. Если враг — поимей, потом убей.
— Фуй. Что только выслушивают мои уши?
— Пусть простит благородная, высших школ не оканчивали. Целая жизнь — война.
— Зачем нам столько войн?
— Не знаю. Я давно перестал себя спрашивать. Ты так говоришь, будто бы тебя это касается.
— Я — Ашаи-Китрах. Нас это касается, — говорила Миланэ, медленно. — Я была на Востоке.
— О, может ещё варваров видела? Грозноликих? Драагов, шамхатов с реки Нкан, северняков?
Она не ответила.
— Вы бережёте своих Ашаи на войне, так ведь? — спросила, когда молчание и звуки падающих капель стали уже в тягость.
— Очень бережём. Они помогают, конечно. Суетятся во всей этой грязи. Они — символ. Не дают струсить. Очень бережём.
— А здесь, — топнула она лапой по полу, указывая место, — не особо берегут. Здесь можно и за просто так кровь отдать.
— Ты о чём?
— Берегите своих Ашаи-Китрах. Мы не безупречны, знаю. Но мы пытаемся. Правда.
Она поцеловала его в щёку и вышла.
Ко всему прочему, пигмент на её лбу и переносице от тепла и влажности потёк, но Миланэ это обнаружила лишь тогда, когда алиптера испуганно указала:
— Най-най, что у сиятельной… здесь, вот здесь? Всё красное…
Дисциплара остановилась, потом поглядела в зеркало.
— Истина бьет по лицу, — задумчиво ответила Ваалу-Миланэ.
Амарах Леенайни нервничала, лучезарно улыбаясь важным гостям из Регулата науки, искусств и веры, которых принимала в трапезной.
Дел в сей день было много, как всегда, но одно не давало покоя.
С этим всё шло не по плану. Миланэ не уходила из сестринства (здесь доброе, всепрощающее слово амарах, возвращающее непослушную дисциплару в стан сестёр, расплылось бы безмерной благодарностью в её очах), не подходила к ней сама (ещё лучше), а просто себе начала проходить Приятие, будто её всё устраивает. Это не связывалось с видением ситуации, это волновало. Такое она встречала впервые, а ведь до этого успела подставить несчастных учениц уж пять раз. Четыре дисциплары подошли сами. Одна решила уйти из сестринства.
А тут что?
Миланэ может наделать глупостей. Она может лишить себя жизни, всё разболтать, устроить шум, да мало ли что ещё.
Что-то здесь не так.
Улучив момент, вышла из-за стола, и тут — удача — попалась под руку Амалла.
— Что там? — набросилась амарах на неё.
— С чем?
— С Миланэ.
Та лишь неопределённо пожала плечами, не понимая.
— Что смотришь? Да говори, наконец.
— Откуда мне знать, что там с ней, Леенайни?
— Как откуда? Ты ведь вела её Круг Трёх!
— Ничего я не вела. Кто мне говорил? Мне не было ни предписания, ни… ты мне ничего не говорила, — растерялась Амалла.
Леенайни в отчаянии стукнула себя по ушам.
О, проклятье. Она за-бы-ла.
Точно.
Она ведь предупреждала, что сама подберет для Миланэ Круг Трёх. Но вчера вечером и сегодня утром оказалась слишком занята, дважды прогоняла порученцев, не дав никаких указаний. И наставницы-распорядительницы Церемоний Приятия, не долго думая, дали Миланэ совершенно случайных Ашаи для Круга Трёх, что под руку попались, ибо время поджимало. А потом дали ей первое попавшееся испытание, ибо — снова ж таки — время не терпит.
А она о всём забыла.
Отлично.
— Смотри, — воспользовалась заминкой Амалла, как-то робко сложив руки, что тем более странно для наставницы церемониала. — Предлагаю, чтобы ты вызвала её и намекнула, что всё может быть хорошо. Это хотя бы даст ей надежду. Так легче.
— Нет. Я хочу, чтобы она сама пришла ко мне. Она придёт. Обязательно придёт.
— Когда? — задала резонный вопрос Амалла.
Молчание.
— Нужно знать, что там с её первым испытанием. Позови мне, пожалуйста…
— Я знаю, я была возле больницы, служительницы рассказали. Они говорили, что ей красную краску на нос дали, а они видели такое лишь пару раз. Говорили, что она пришла испытываться к Серетте.