А что воин?
Дочь Сидны поглядела на него.
Он спал.
Никогда, никогда-никогда Миланэ не замечала за собою такого; она никогда не засыпала вдруг, вот так, прямо на ходу, не отдав себе отчёта. Милая дочь Сидны вообще не помнила, когда именно заснула…
«Когда я уснула? Ваал мой, я действительно слышала беседу, а потом взяла да уснула. Они слышали мои слова? Говорила ли я в реальности или во сне?»
Она ещё раз внимательно осмотрела всех, пытаясь найти зацепку и ответ на вопрос. Потрогала сирну в ножнах — покоится, как всегда, спокойная-холодная. Так… Диалог с марионеточником: был или не был?
Так, так, так. Погоди-ка, погоди. Надо всё проверить.
— Прошу любезно выслушать меня, добрый сир, — обратилась Миланэ к мастеру, и он удивлённо посмотрел на неё. — Лев уже починил куклу?
Тот часто заморгал, почесал седую гриву.
— Прошу извинить: безупречная тоже вчера зрела тот глупый провал на ярмарке?
— Я не была вчера на ярмарке.
— Тогда откуда ж преподобная знает, что…
— …Стимса Ужасная нуждается в помощи?
— Ну… Да. Да. Именно у неё вчера нить, это самое… Ужасно глупо получилось. Предки мои, уже вся Марна знает, всем уже рассказали, — беспомощно махнул рукой.
— Пусть лев не беспокоится. Марна ничего не знает. Я уверена — большинство ничего и не заметило.
— Хах, вот преподобная знает, а на ярмарке не была… Не надо утешений. Тридцать лет выступаем, и давно такого не случалось…
«Значит, я беседовала с ним во сне…», — подумала Миланэ, и мурашки пробежали по телу: она-то знала всё; она даже помнила, до мельчайшей детали, словно видела вживую, как выглядит Стимса Ужасная.
— А платьице у Стимсы Ужасной можно расправить так: льву нужно взять немного мыла, немного уксуса, смешать в воде. Намочить тряпку, ею провести по платьицу. В утюг набросать углей, разутюжить осторожно, и будет держаться.
— Преподобная видящая Ваала, это как: Ваал теперь принёс Ашаи дар чтения мыслей? Что-то новое.
Нотар с любопытством взглянул на Миланэ, а потом на мастера.
— Только пусть преподобная больше не читает их, — махнул рукой мастер. — Они глупые, старые. Пусть преподобная читает у молодых, — кивнул он на рядом спящего воина.
Конечно, Миланэ не может читать мысли. Эмпатическое чувство позволяет лишь понять их примерное направление и настрой, но не суть. Следовало как-то нейтрально уйти от темы.
— Прошу меня простить. Я дисциплара, до моего Приятия осталось меньше двух лун, и скоро должна стать сестрой-Ашаи, а посему должна упражняться в дарах духа. Пусть лев найдёт для меня прощение.
— Ничего, ничего, я пошутил… — отмахнулся мастер.
— Уверен, что с такими возможностями сиятельная пройдёт любое испытание, — улыбался нотар, отставив в сторону свои записи. — А могу я стать объектом для упражнений?
— А лев не боится? — спросила у него мать-львица со скромной улыбкой.
Её дочь с любопытством поблескивала глазками, навострив ушки.
— Если только сиятельная не будет раскрывать тайны моих клиентов, — захохотал нотар.
От хохота воин нахмурился, повернулся на другой бок. И тут же захрапел.
— Эм… Да. Чтобы не раскрывать никаких тайн льва, я дам только ему одному понятный знак.
Миланэ подняла перед собой ладонь, сжатую в кулак; лишь мизинец не присоединился к своим братьям и стоял прямо, в гордом одиночестве.
Поначалу нотар нахмурился, махнул рукой в недоумении, а потом просиял.
— Ха-ха-ха, — хлопнул в ладоши два раза. — Вот так штука! Изумительно! Ваал мой, дай смею ли я узнать имя сиятельной Ашаи? За всё это время мы так и не познакомились!
— Меня зовут Ваалу-Миланэ-Белсарра. Хотелось бы приласкать уши именем льва.
— Пусть сиятельная зовёт меня просто Асмаран.
— И что, мысли льва угаданы?
— Почти. Скорее, сиятельная Миланэ напомнила о моей молодости…
И всю дорогу, до первой остановки, нотар болтал без умолку: рассказывал шутки и анекдоты; рассказывал какие-то истории из своей работы, курьёзы и юмор которых были понятны ему одному, но все чинно смеялись; осторожно обсуждал политику, в частности, всерьёз предлагал пересмотреть курс в отношении Кафнского протектората в сторону ужесточения; пробовал обсуждать современную художественную литературу, верно, пытаясь блеснуть скудными знаниями, но как только Миланэ и (неожиданно!) львица-купчиха подхватили тему, то сразу же ловко начал от неё убегать, поняв, что может попасть впросак.
Сначала Миланэ поддерживала разговор, а потом плавно ушла из него. Она хотела как-то осмыслить, понять свой опыт; для неё не составило бы трудности полностью принять внезапное вхождение в сон без контроля и воли, если бы не ужасающее чувство реальности происходящего; даже в самом обычном сновидении, где имеет место полное забытьё, какая-то часть души знает, что всё это — не взаправду, ложь, обман духа. Теперь же было кристально чистое осознание реальности; всё получилось так, будто бы действительно случился скандал, после — произошло убийство, а потом время отпрыгнуло назад, как испуганная серна на охоте.
Но она не могла обдумать это, как следует, ум отказывался служить. Лишь одна догадка, одно последнее намерение осталось у Миланэ.
Оно касалось воина.
На первой остановке, у большого придорожного гостиного дома, все они вышли, чтобы поесть, попить и немного отдохнуть от дороги. Перед этим проснувшийся воин дважды похлопал себя по бокам, осмотрелся по стенам дилижанса.
Миланэ поняла-догадалась, что он ищет:
— Под сиденьем.
— А… Спасибо, — поблагодарил лев, не глядя на неё, и забрал оружие из-под сиденья.
Поев плоховатой бараньей похлебки, попив очень вкусной воды из колодца и прихорошившись возле немаленького зеркала в хозяйской комнате, куда её милостиво впустила толстая хозяйка с извечным полотенцем через пояс, Миланэ отправилась искать воина. Она ожидала увидеть его тут же, в трактирчике, с кружкой пива, но — нет. Нашла недалеко от колодца, под пустым навесом для сена. Воин сидел прямо на большом, старом пне, со снятыми сандалиями, шевелил пальцами лап, расстегнув короткую рубаху и распоясавшись. Жмурясь от послеполуденного солнца, в одной руке он держал длинный стебель люцерны, а во второй — флягу.
— Здравствуй, воин, — Миланэ как была, так и присела возле него на колени, прямо на невысокую траву.
— Красивого дня, видящая Ваала, — удивился он и откинул пыльные сандалии в сторону.
— Почему лев с предубеждением относится к нам, Ашаи-Китрах? — безо всяких вступлений спросила Миланэ.
Он почесал светло-пепельную гриву на груди.
— С чего преподобная взяла?
— Так показалось, — склонила голову, глядя.
— Преподобная решила и на мне поупражняться? — усмехнулся он, облизав зубы.
— Разве воин слыхал разговоры в дилижансе? Воин ведь спал.
— Нет, я так… дремал. У меня вообще со сном в последнее время неважно: спать очень хочу — а не могу.
Она встала и присела с иной стороны; почему-то вспомнилась давнотёмная легенда о дочерях великого правителя Сунгов Аримана, которые наговаривали с двух сторон брату то, как стоит поступать, и как не стоит, и в отместку за послушание сдавались ему на ложе.
— Знаю много средств для хорошего сна.
— Я их тоже знаю. Да пустяки.
— Так почему? Может, лев видел, как Ашаи недостойно себя ведёт?
— Я много чего видел, — закивал он.
— И всё-таки? Я пришла с добрым намерением, пусть воин верит мне.
Он ухмыльнулся и отбросил травинку.
— Пусть Ашаи выслушает: я — Сунг. А Сунг не может плохо относиться к Ашаи, потому что они — жрицы Ваала. А Ваал, как говорится, наше всё.
Он плохо скрывал сарказм, но пытался.
— Ответь искренне, воин. Клянусь — я с доброй душой к тебе. Мне важно это знать.
— Это ещё зачем? — удивился.
— Не могу всего объяснить. Но, в частности… мне хочется, чтобы лев изменил своё мнение о сестринстве.
— Изменил мнение… Это лишь трусы вмиг меняют мнения. Своё я уже сказал, — он поднял с травы ножны и ткнул ими в землю. — Разве что непонятно, нет?